— Снимаю вас, чтобы иметь доказательства, что вы надо мной издеваетесь.
— Ой, как мы издеваемся, — работая на камеру, Дубенко состроил противную рожу. — Очень страшно издеваемся. Идем той же дорогой. И от этого Котова навоображала себе бог знает что.
— У неё паранойя, — крикнул Зинкевич.
— Я вообще домой иду, — подхватил Тарасов.
И мы так пошли. Я — надеясь на то, что всё обойдется, они — шепотом переговариваясь и придумывая, как поступить.
Если бы не голубь, мне бы, возможно, удалось уйти от них, но он так резко выпорхнул из лужи у меня под ногами, что, невольно шарахнувшись, я на несколько секунд отвернулась. И тут же в спину кто-то толкнул, так сильно, что я не удержалась и упала на колени.
На руку, всё ещё сжимающую телефон, опустился ботинок Дубенко.
— Ну чё, курица, докудахталась?
— Смотри, у неё юбка задралась, — хихикнул Зинкевич, — а потом будет врать, что это мы задираем.
— Ну-ка, ну-ка, — подключился Тарасов. — Ща сфоткаю.
Я стала проверять юбку, но Дубенко придавил руку сильнее:
— Да, ты не дергайся. Сказали задралась, значит, задралась.
Неожиданно сзади раздался громкий отрывистый свист.
— Эй, пацаны, а что, сегодня в зоопарке амнистия? — услышала я знакомый голос.
— В смысле? — удивился Зинкевич.
— В первый раз столько шакалов в одном месте вижу, — Тифон подошел.
Его бандана была натянута по самые глаза, на голове капюшон.
— Лучше не лезь, — предупредил Дубенко.
— А то что?
Но ответить Дубенко не успел. Тифон ударил его быстро, как бы между делом. Коротко и резко. Дубенко неуклюже свалился.
Тарасов ринулся в драку, но тут же получил открытой ладонью в нос и, откинувшись назад, схватился за лицо.
Зинкевич попятился. Но Тифон быстро поймал его за отворот куртки.
— Кто Дубенко?
Зинкевич молча кивнул на приподнявшегося и трясущего головой приятеля.
Выпустив Зенкевича, Тифон ухватил Дубенко за грудки и поднял на ноги.
— Короче, ещё хоть одно неловкое движение в её сторону, — он кивнул на меня. — И объяснять буду подробно. С черепно-мозговыми и челюстно-лицевыми.
Дубенко замахнулся, но Тифон, ловко отклонившись, ударил его вначале в живот, а, когда тот согнулся, коленом в лицо. Дубенко снова упал.
Во взгляде у Тарасова читалась полная растерянность: он всё ещё хотел вмешаться. А Зинкевич явно слинять.
Гроза всей школы, крутой и страшный Дубенко валялся на земле, как ребенок. Из губы у него пошла кровь.
И я почувствовала то, из-за чего месть называют «сладкой». Подняла телефон, чтобы заснять это комичное зрелище, но Тифон сказал:
— Иди домой. Мы тут без тебя договорим.
— Я уже думала, ты не придешь.
Глаза хитро улыбнулись.
— У меня всё под контролем.
Я сказала «спасибо» и ушла.
Прошло почти две недели. На дворе вовсю стоял май. Цвела сирень, и тёплые вечера наполнились томительным ожиданием лета.
В школе ко мне больше никто не совался. После долгих лет унижений и издевательств Дубенко в один момент напрочь позабыл о моём существовании. Как отрезало. И всего-то нужно было, чтобы кто-то поговорил с ним на его же собственном языке.
Я поблагодарила Элю за Тифона и признала, что она была права, предлагая дать Дубенко отпор, но Эля клятвенно заверила, что ни о каком Тифоне не знает и ни с кем не договаривалась. Это было немного странно, но в последнее время я уже ничему не удивлялась.
Стоило, наверное, позвонить ему и спросить, откуда он взялся, но после всего, что произошло, я не была уверена, что хочу это знать.
Пропущенные уроки я наверстала быстро и к итоговым контрольным неплохо подготовилась. С Элей мы снова сошлись. Не так близко и доверительно, как прежде, но вполне достаточно, чтобы разговаривать на переменах и гулять по улицам.
Вот только историю про реку я ей не рассказывала. Я её больше никому не рассказывала. Она была моей болезненной и очень личной тайной, в которую я по-прежнему продолжала искренне верить.
Эля сказала, что я изменилась. Возможно, так оно и было, потому что постоянно приходилось напоминать себе о том, что всё это реально и происходит со мной здесь и сейчас: красный, постукивающий по парте ноготь химички, настенные часы с дрожащей минутной стрелкой, спокойное, больше никуда не зовущее небо за окном, потухшие стёкла многоэтажки напротив, серые голуби на площади возле метро.
Никаких чудес и восторженных ожиданий.
Приближение каникул пугало. Учеба — единственное, что могло отвлечь от воспоминаний и бесконечного вопроса: «Как же так?».
Поверить в то, что я сошла с ума, было не так уж и трудно, но отказаться от Артёма, Макса и Вики я не могла никакими силами.
Макс снился мне почти каждую ночь. Иногда с Викой, иногда один. Ничего плохого в этих снах не происходило. Ни крови, ни боли, ни реки. Напротив, в них всё было наполнено солнцем и радостью. Очень явственные, цветные и тёплые сны. О чем-то совершенно простом и приятном.
