— Какого такого? — голос срывался. — Какого?
— Это же нужно было докатиться до такого унижения. Я как услышала, чуть со стыда не провалилась, Вита. Мы тебя так не воспитывали. Я понимаю, что ты ещё ребенок, но у всего есть границы. Как ты могла раздеться? И это счастье, что у мальчика, в отличии от тебя, хватило мозгов и совести.
— Мама! — воздуха катастрофически не хватало. — Я тебе доверила самое личное. А ты! Ты внушала мне, что это всё неправда. Видела, как я мучаюсь, как дико скучаю, заставила поверить в собственную ненормальность. Ты же всегда меня понимала. Мама?
— А как я ещё должна была поступить, если ты себя совсем не уважаешь?
— Да потому что я всю жизнь жирная, больная и чокнутая, как мне себя уважать? И благодаря тебе стала ещё хуже.
— Послушай, — она немного смягчилась. — Любовь — это хорошо и прекрасно. Особенно, когда два человека одинаково нравятся друг другу, но этот мальчик легкомысленный, избалованный повеса, у которого напрочь отсутствуют чувства ответственности и привязанности.
— Это неправда. Он хочет таким казаться, но он не такой! Ему просто очень нужно, чтобы его тоже кто-то по-настоящему любил. Не из-за красоты или денег, а просто его самого. Как, например, ты меня любишь, просто потому что я есть.
— Ты, Вита, моя дочь, и это совершенно разные вещи. К тому же, не забывай, что он твою любовь не принял, отверг, а ты всё равно цепляешься за какие-то иллюзии и собственные фантазии.
— Мама, но ты же умная, неужели ты не поняла, почему он так поступил? Потому что он тоже ко мне что-то почувствовал. Я это точно знаю. Он же рассказывал про медвежат, которых прогоняли электрошокером…
— Сейчас же прекрати истерику! — со слезами в голосе рявкнула мама. — И перестань тешить себя надеждами.
— Мне просто нужно встретиться и поговорить с ним. В чем проблема?
— Он не будет с тобой разговаривать и встречаться тоже. Он вообще видеть тебя не хочет.
— С чего ты взяла?
— Он сам сказал.
В ту секунду мне показалось, что подо мной разверзлась пропасть:
— Как? Ты с ним разговаривала? Когда?
— Сразу же, как только узнала обо всём. Неужели ты думаешь, что я буду спокойно наблюдать, как кто-то будет «убивать» мою единственную дочь?
— Но он это просто так сказал. Образно. Это значило, что он винит себя за смерть родителей и то, что случилось с Максом. И что не хочет причинить мне вред.
— Я, в отличие от тебя, взрослый человек и прекрасно знаю, что это значит. И меня не устраивает подобное положение вещей ни в прямом смысле, ни в метафорическом! Папу, кстати, тоже.
— Как ты могла пойти к нему, не предупредив меня, и уверять потом, что я всё придумала? Я так волновалась, что у тебя случится разрыв сердца, если я не вернусь … А ты! Ты разорвала моё сердце собственными руками и делаешь вид, что это правильно.
Я ушла из дома в домашней одежде и до самой ночи сидела на качелях в чужом дворе, пытаясь справиться с безмерным, катастрофическим отчаянием.
Всё, во что я всегда так верила и считала непоколебимым, рухнуло в один миг, похоронив меня под своими обломками. Глубокое потрясение от маминого предательства заглушило и Викину смерть, и чувства к Артёму.
Там, на качелях, я оставила своё детство, а с родителями попросту перестала разговаривать. Они кричали на меня, ругались, грозились лишить чего-то, просили прощения, пытались мириться, сулили какие-то подарки, но мне было всё равно. Просто безразлично. Возможно раньше, до их отъезда, я бы не смогла пережить такую ссору, но, привыкнув быть одна, совершенно спокойно погрузилась в созерцательное молчание. В моём внутреннем мире наступили темнота и хаос.
Я купила себе очень короткую расклешенную клетчатую юбку и длинные вызывающие чёрные гольфы. Проколола нос и стала красить глаза, как Вика, чем неслабо шокировала окружающих. И на расспросы Ирины Анатольевны, почему так выгляжу, ответила, что перед ней отчитываться не обязана, и мне совершенно безразлично, что по этому поводу думают другие. Она обиженно отстала, а потом наступили каникулы.
Ольга Леонидовна заявила маме, что у меня случился подростковый бунт, а я высказала ей всё, что думаю о её лицемерной и подлой деятельности. После чего между нами всеми выросла огромная, глухая стена отчуждения.
Нечто похожее произошло и с остальным. Я была сама по себе, мир сам по себе, и, хотя раньше я тоже частенько уходила в себя, теперь я не хотела под него подстраиваться, и мне не нужно было, чтобы он мне верил, считал хорошей или хотя бы нормальной.
Мои фантазии, чувства, эмоции никуда не делись, но больше я никому не могла позволить прикасаться к ним.
Зато у меня появилась маска. Пока всего одна, но в ней я не боялась ничего. Меня никто не мог обидеть.
Когда я становилась Викой, никому не пришло бы в голову назвать меня жирной или странной. Главное было — держаться так, будто Вселенная создана ради тебя одной. Людей это впечатляло. Они сами начинали вести себя так, словно оправдываются за то, что не такие достойные. Забавно и грустно. Отличная, но очень тяжелая маска, потому что Вита под ней постоянно чувствовала себя усталой и одинокой.
