И тот спокойно, не кривясь и не возражая, наклонился к ней, будто зная, что делать, старушка обхватила его шею руками, он разогнулся и приподнял её на подушки.
— Ох, хорошо как, — выдохнула она.
Я протянула чашку. Старушка поднесла её к пересохшим, покрытым трещинами губам и стала с жадностью пить. Она была похожа на скелет.
— Вам поесть нужно, — сказала я.
Старушка кивнула:
— Было бы неплохо, но кто ж меня кормить-то теперь будет?
Серые глаза Макса выражали неподдельную озабоченность.
— Иди приготовь что-нибудь, — велел он мне.
— Что?
— Кашу свари.
— Я не умею, — призналась я.
— Так я и думал, — буркнул он, и мы пошли вместе на кухню.
На подвесных полках нашлись банки с крупами. В холодильнике полный, не раскрытый пакет молока. Макс взял пачку геркулеса, насыпал в маленькую кастрюльку, залил молоком, включил газ.
— Надо бы её помыть, — сказал он.
Я понимала, что он прав, но совершенно не представляла, как можно помыть парализованную старушку.
— Ванну набери, а я отнесу.
— Может, так нельзя?
— Можно.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Матери помогал, когда она сиделкой работала.
И тогда мы с ним, как в тот наш первый день знакомства, молча, но довольно слаженно занялись приведением старушки в порядок.
Помыли, пересадили в кресло, а пока я меняла постель, Макс кормил.
Всё это время она не переставала с нами разговаривать. Сначала благодарила и говорила, что нам не обязательно этого делать, а потом начала рассказывать про себя. Что она бывшая учительница, что в двадцать лет приехала в посёлок, но тогда ещё это село было и школа сельская, и дети разновозрастные в одном классе учились, потому что учителей не хватало. Потом переключилась на реку и её разливы. Про то, что в советское время, когда поселок отстраивали, сделали здесь хорошую большую переправу, а когда она от времени разрушилась, на её месте построили невысокий мост, который теперь затапливает каждый год.
Потом, утомившись от разговора, старушка попросила уложить её в кровать, и уже пребывая в каком-то полусне-полубреду, внезапно начала говорить про духов. Что они приходят к ней каждую ночь, сидят у изголовья и зовут с собой. Но она не собирается никуда уходить, потому что река задолжала ей жизнь.
Якобы когда-то давно зимой она привела на реку одного дурного человека и разбила под ним лёд. Река приняла его, и той же ночью старушке приснилось, что за такую жертву ей причитается другая жизнь.
Мы послушали всё это немного, а потом пошли к её соседям и объяснили ситуацию. Соседка — неприятная женщина лет тридцати с обвисшим животом и бесформенной грудью, заявила нам, что в прислуги она не нанималась, и у неё самой пожилая мать. После чего вышла сама «пожилая мать», выглядевшая гораздо привлекательнее дочери, и отправила нас на третий этаж, где нам и удалось договориться с матерью-одиночкой, что она будет какое-то время ухаживать за старушкой, пока той не пришлют новую сиделку. За деньги разумеется, которые ей дал Макс, пообещав назавтра принести ещё.
А когда вернулись в квартиру, выключили везде свет и стали прощаться, старушка вдруг ни с того ни с сего сказала:
— Ничего, ничего, всё пройдет. Всё течет, всё меняется. Все движется, и ничто не остается на месте. И никто не был дважды в одной реке. Ибо через миг и река была не та, и сам он уже не тот… Всё пройдет, Котик, всё изменится, и ветер, и время, и вода… Всё успокоится.
— Что? — Макс оторопел.
Но старушка замолчала и отключилась.
— Ты слышала? — спросил он. — Или у меня галлюцинации?
— Слышала, — подтвердила я.
В немом потрясении мы вышли на улицу и, не торопясь, двинулись через пустырь к санаторию. Уже совсем стемнело.
Макс был потерян, он никак не мог поверить в то, что она это сказала.
Я объяснила, что есть вещи, которые люди всегда говорят и повторяют друг другу, поэтому в таком совпадении нет ничего особенного, но он всё шел и качал головой, а потом вдруг остановился и спросил, где пирожки. И только тогда я вспомнила, что они остались в шкафчике в Дикси, а в моём кармане ключ от него. Макс сказал, что очень жалко, особенно капустные и завтра он их обязательно заберет, потому что капустные самые вкусные на свете, а потом вдруг, не закончив говорить, заплакал. Натянул по самый нос капюшон, ушел вперед, чтобы я не видела, и всю дорогу до самой калитки утирался рукавом.
— У вас всё в порядке? — мама заглянула в комнату. — Может, свет зажечь?
— Лучше без него, — сказала я.
За окном сгустилась синяя вечерняя дымка.
Ольга Леонидовна кивнула в подтверждение моих слов.
— В темноте очень хорошо слушается. Вита прекрасный рассказчик.
Мама исчезла, а я прежде, чем продолжила, предупредила:
— Сейчас самое главное будет.
Мрак и холод леса за оградой мигом охладили растревоженные чувства. Нас обступили мокрые угрюмые деревья и неглубокая живая тишина. Словно повсюду внутри этой промозглой тьмы: между стволами, впереди и за спиной скрывается нечто очень опасное и, неотступно наблюдая за нами, ждет своего часа.
