Макс сказал, что чувствует себя, как арабский шейх, которого рабы несут на носилках сквозь рукоплещущую толпу, однако с каждым словом бормотание его становились неразборчивее, а вскоре он и вовсе шутить перестал. Взгляд затуманился, а фанерная поверхность сильно побурела.
— Помнишь, как меня арбузные осы искусали? Вся морда опухла, р-разговаривать не мог, а ты специально смешил, зная, что у меня щёки не растягиваются, — быстро заговорил Артём, лишь бы он не закрывал глаза и оставался в сознании. — А помнишь, мы обрились и м-меня на неделю в комнате заперли, а твоя мама обрадовалась, что можно за стрижку не платить? Ты ко мне тогда ещё в окно лазил, и мои н-никак не могли понять, с кем я разговариваю, а когда я сказал, что с Карлсоном, сразу же меня выпустили. А как ты на моих репетициях всё в-время кричал: «Браво, маэстро, браво!». И потом на одном из концертов по п-приколу вскочил и давай орать и хлопать. А как я пьяный улетел в Турцию, п-помнишь? Ты потом меня оттуда три дня вывезти не мог. А как из-за тех с-страшных девок прикинулись геями и после сматывались по Арбату от нациков?
Ледяная вода обжигала точечными покалываниями уже на уровне бедра, а до середины дороги, где начинался подъем, оставалось не меньше двадцати метров.
— Всё будет хорошо. С тобой ничего не может случиться. С тобой никогда ничего не случается. Забыл? Ты же воображаемый. А это значит, неуязвимый.
— Ты сказал, что больше в меня не веришь, — еле слышно проговорил Макс.
Артём приостановился. Щит колыхался.
— Это я со злости сказал. Не думая.
— Думая-думая. Если бы не думал, то ничего бы со мной не случилось. Ты был прав. Никакой я не воображаемый. Потому что очень больно…
— Всё будет хорошо, — Артём успокаивающе погладил его по голове. — Ветер унесет, вода заберет, время полечит. Всё п-пройдет.
Сам он весь дрожал от нервов даже больше, чем от холода, а нарастающую панику в глазах невозможно было скрыть под напускной бравадой.
Пальцы рук начали неметь, а ног я уже совсем не чувствовала, они передвигались всё медленнее и неохотнее.
— Ничего уже не пройдет. Прости. Просто прости, — Макс замолчал, судорожно отдышавшись и собираясь с силами.
Радостное утреннее солнце заиграло нежным золотом на его лице: голове, бровях, чуть проступившей на щеках щетине.
— Не обязательно сейчас. Потом. Ты поймешь.
Артём выпустил свой край щита и, схватив его за пальцы, потряс руку:
— Я не п-прятался за ней. Клянусь! Но знаю, что в-виноват. И н-ненавижу себя за это. Если бы это хоть что-то изменило, я бы и сам с радостью сдох. Но изменить ничего нельзя. Даже слова. Пожалуйста, Макс, хочешь, я отрежу себе язык? Честно. Если т-тебя это наконец успокоит. Это будет к-круто, да?
— Однозначно, — Макс едва заметно улыбнулся. — Весь мировой раздор, наконец, прекратится. Но тебе нельзя. Девчонки не простят.
— А хочешь, с-собаку заведем? — вдруг просиял от своей идеи Артём. — Вот прямо сейчас д-доберемся до приюта и заберем того скандалиста, которого ты себе п-присмотрел.
— Собаку хочу, — Макс кивнул, закрыл глаза и тут же отключился.
Лицо его неестественно побледнело, кровь отхлынула от губ, нога с надписью «Беги» распрямилась, и щит сильно закачался.
Артём хлёстко ударил его по щеке, но это не помогло, и он в отчаянии стал трясти Макса за плечи.
Пока шли, тянули щит, и они разговаривали, я почти не прислушивалась к собственным ощущениям, но стоило притормозить, как ледяной холод воды сковал, парализуя каждое движение.
— Давай, шевелись, — неожиданно закричал на меня Артём и сам, подхватив свою сторону, принялся тянуть изо-всех сил.
Дело пошло быстрее, но по мере того, как мы спускались, уровень воды начал увеличиваться. И когда она поднялась чуть выше пояса, Артём вдруг вскрикнул «Чёрт!», чуть наклонился вбок и, выпустив плот, исчез в воде.
Я видела, как он барахтается, но никак не могла сообразить, что происходит. Почему не встает. Аккуратно отодвинула щит, нашарила в воде ткань джинсовки и потянула. Грудь, плечо, спину обожгло холодом. Но Артём продолжал беспомощно извиваться под водой, не пытаясь даже схватиться за меня.
Одной рукой я никак не могла вытащить его, а щит понемногу сносило, и я уже еле удерживала его.
Ниже по течению вода весело искрилась на солнце. Туман почти рассеялся, и широко разлившуюся речку было видно далеко, почти до самого изгиба возле пригорка, с которого мы пускали фейерверки.
Если бы я умела останавливать время, как Хиро Накамура в «Героях», я бы сначала спокойно отпустила плот и вытащила из воды Артёма, а потом, когда он уже смог бы нормально дышать и стоять, выровняла щит по центру и, может быть, смогла дотолкать его до берега сама. Но я не умела останавливать время. Его вообще у меня не было ни на принятие решения, ни на раздумья.
Я стремительно нырнула с головой в воду, обхватила Артёма обеими руками и, резко потянув на себя, подняла на поверхность. Он судорожно вцепился здоровой рукой в мою спину так, что я сама чуть не упала, и, шумно отплёвываясь, кое-как поднялся.
