— До свидания, — я чуть дольше задержал ее руку в своей, и тут мне так больно стало, я даже не предполагал, что мне может быть так больно. Торопливо стал спускаться, забыв про лифт.
Шел по улице, а снег под ногами хрумкал — хрум, хрум — боже, боже — хрум, хрум — Неля, Неля — хрум, хрум — что же, что же — хрум, хрум... Боже мой, что же это такое?.. Я даже остановился, замер на минуту посреди улицы. Почему же мне так больно? Ведь нечто подобное я даже предполагал, когда летел сюда, не виделись же с пей, кажется, целую вечность, даже забывать стал... Не писали друг другу. Ведь и у меня почти прошло. Так почему, отчего такая боль?..
Мне будет плохо без тебя...
Когда это было? Да и было ли? Что же такое тревожное, растущее, распирающее горло и грудь, не дает остановить такси, уехать, не вспоминать, не ворошить, забыть? Да и было ли?..
Скажи мне что-нибудь хорошее. Чтобы я надолго запомнила. Чтобы все четыре часа это в ушах звенело.
Когда это было? В этой жизни, во сне? С ним? У тебя удивительное тело...
Что это за ерунда! Напридумал, напридумал, как мальчишка. Что за чушь! Ну была она, и нет теперь. Ушла от него. Сколько раз так бывало, почему же, почему же теперь так вот... Черт, только этого не хватало, сейчас остается только сесть в снег и разреветься...
Мне будет плохо без тебя...
Ну и ерунда, господи! Что за чушь приходит в голову...
Скажи мне что-нибудь...
Хрум, хрум... Мне будет плохо...
Хрум, хрум, хрум, хрум...
Мне будет плохо!
Хрум, хрум, хрум, хрум, хрум, хрум...
Мне будет плохо! Скажи мне...
Он побежал навстречу подъезжающему такси.
— В аэропорт, — сказал он.
— Садись, — шофер удивленно уставился на его лицо.
— Что? — спросил он.
— У вас лицо в слезах, — сказал шофер.
— A-а... Это... — сказал он. — Это ничего...
— Что с тобой? Какая тебя сегодня муха укусила? Дорогой ты мой, Зохрабчик! — золотозубый, пьяно икая, лез целоваться, Зохраб оттолкнул его. — Ты почему не ешь, не пьешь, а? Почему не веселишься?..
— Он, наверно, вспомнил, как накрыли большую группу наших коллег во главе с Бала Гашимом, — подсказал второй, с огромным перстнем на мясистом пальце, — вот и не в духе.
— А ты плюнь, — посоветовал золотозубый. — Плюнь на все, Зохраб. Нас-то пока не накрыли...
— Вот именно — пока, — вставил мужчина с перстнем и повторил. — Именно — пока...
— А ты не каркай, — оборвал его золотозубый. — Не для того мы собрались, три друга, чтобы слушать, как ты каркаешь.
— Я не каркаю, я правду говорю, — обиделся мужчина с перстнем. — Крепко за нас всех взялись... Я и то удивляюсь, что мы сидим вот тут, в кабинете ресторана, а не в камере...
— А ты не каркай, говорю тебе, — озлился золотозубый. — Возьмут — будем спать, не взяли — веселимся. И не мешай нам веселиться. У него вот, — он кивнул на Зохраба — из-за тебя настроение испортилось, — тут, он, видимо, вспомнив, снова подался в сторону Зохраба. — Я для тебя... для тебя все, что хочешь сделаю, дорогой, только ты не огорчайся... Хочешь потанцую вокруг тебя? — золотозубый, ощерясь в улыбке, снова полез целоваться.
Зохраб, чувствуя нарастающее раздражение, бушующий в голове хмель, грубо оттолкнул его.
— Отстань, золотозубый! — бросил он. — И спрячь зубы...
— Вот тебе на! — удивленно воскликнул тот и обратился к третьему, с перстнем. — Почему это я золотозубый? У меня имя есть.
— Нет! — вдруг яростно оборвал его Зохраб, где-то в глубине сознания, куда еще не дошло действие алкоголя, стыдясь этой внезапной ярости, неожиданного взрыва чувств, до смешного неуместного в компании двух отупевших, с ожиревшей душой дельцов. — Нет! — взял золотозубого одной рукой за грудки, притянул, обдал перегаром. — Нет у тебя имени, нет у нас имени, пиявки мы вот кто, пиявки среди людей живущие, пиявки — нам имя...
— Ого! — золотозубый с трудом освободился от цепких пальцев Зохраба. — Выдумает тоже! Пиявки.
Мужчина с перстнем, покачиваясь, непонятно зачем, поднялся из-за стола, опрокинув на пол тарелку с зернистой икрой, и снова шлепнулся на стул.
Зохраб ударил по столу кулаком, подскочила и упала бутылка дорогого коньяка.
— Золотозубый ты и точка! — сказал он.
— Что ты, Зохраб, ей богу... — пьяно закончил золотозубый, — скажи только, все для тебя сделаю... Не нравишься ты мне такой, — он даже слезу пустил от обилия чувств. — Ведь ты у нас ого-го!.. Ведь ты — король! Что же ты так, а?..
Что-то пронеслось в голове отдаленным воспоминанием, кольнуло сердце. Ты — король... Я — король... Вспомнил!
Снова, уже чувствительнее, закололо сердце, и самым краешком уплывающей в туман мысли он подумал, что это преждевременно покидает его молодость, когда он не ощущал сердца в груди, потому, что оно не болело.
— У меня на даче, — начал Зохраб тихо и оба товарища с готовностью закивали. — У меня на даче стоит бочка...
— Да, да, — сказал мужчина с перстнем. — Бочка...
— Верно, — сказал золотозубый.
— В ней мокрая глина, — продолжал Зохраб.
— Да, глина... скажите на милость...
— Глина? — переспросил золотозубый. — Оригинально.