Я прихожу, против обыкновения, в институт в начале сентября и сажусь в аудитории в первый ряд и ручки сложил, как первоклассник. Все конспектируют, а я ручки сложил и сижу. Преподаватель в недоумении смотрит, а я ручки стараюсь ровнее положить. Наконец, он не выдерживает:
– Ну, что ещё опять?
– Нельзя мне писать – операция! – страдальчески говорю я, поправляя очки.
– Так, может, домой пойдёте? – участливо вопрошает профессор.
– Нет, – говорю я голосом Павки Корчагина, – Я вас слушать хочу! Да вы не беспокойтесь, я запомню.
– Ну-ну…, – сдаётся профессор и продолжает лекцию.
Ладно, думаю, дай-ка я ещё в деканат зайду, припугну их. Рассказал декану, что так, мол, и так, может, мне в академический отпуск податься? В следующем году доучусь.
– Как, ещё один год? Ну, нет, доучивайся уже скорей!
Так полгода я и проходил в чёрных очках по институту с высоко поднятой головой. Так и сессию сдавал, не приспуская головы. Вечерами освежал в памяти кадры из «Золотого телёнка» с Паниковским. Там, где зачёты были нужны, мне их ставили просто автоматом, как отличникам. Отличники расступались и уступали мне очередь, когда я, выставив вперёд зачётную книжку наподобие палочки Паниковского, ненавязчиво двигался к очередному зачёту. Мне это было непривычно, отличникам и преподавателям тоже.
Экзамены тоже прошли на ура. Тем более, на пятом-то курсе много уже было специального, чего я раньше на заводе насмотрелся.
Ну, вот, сессия прошла и началась преддипломная практика. Меня, единственного из всего потока, распределили в хорошую проектную организацию с поэтическим названием «Техэнергохимпром».
Шеф конторы, Николай Тимофеевич, принимал меня лично. Может быть, потому, что ему доложили, с каким лицом я по экзаменам в институте хожу, а может, он сам догадался, что я умный. Мне он тоже понравился. Изборождённое жизненными неурядицами лицо цвета высохшей томатной пасты и умные живые глаза, как две игривые оливки где-то там, в глубине этой пасты. Говорил он не очень здорово, половины букв не выговаривал. Чувствовалось, что ещё учится говорить после недавнего инсульта. Неожиданно он спрятался в тумбе своего стола и вынырнул оттуда уже не один. В руке его неповторимым бриллиантом сверкало полбутылки армянского коньяка. Лицо преобразилось, и уже не засохшая томатная паста была это, а молодецкое такое ухарское обветренное лицо ямщика-гулёны.
Николай Тимофеевич порадовался произведённым на меня впечатлением и предложил:
– Махнёшь грамулю?
Я даже очки свои тёмные снял от удивления, но всё-таки спросил:
– А вы?
– Мне нельзя, – после недолгой паузы с трудом выдавил из себя Николай Тимофеевич. – А ты выпей, не стесняйся! За знакомство.
Мне было неловко обижать человека вдвое старше себя, тем более начальника, и я выпил. Николай Тимофеевич с большим вниманием наблюдал, как я это делаю, кадык его двигался в такт моему, и видно было, что он получает удовольствие, едва ли не большее, чем я.
Так я определился на преддипломную практику. Вообще-то я месяц там должен был проработать, но судьба видит всё по-своему, и уволился я оттуда только через три месяца, и то не по своей воле и не по воле этой конторы.
В коллективе встретили меня радушно. Выделили рабочее место у окна – кульман и стол. Что делать с кульманом, я не знал, потому что в институте все проекты за меня друзья чертили или жена. Ввиду моей подслеповатости, мягко говоря. Николая Тимофеевича все обожали, говорили, что он гениальный конструктор. Мне возразить было нечего – я сердцем чувствовал, что он такой и есть. Говорили, что он очень хороший и добрый человек – здесь я двумя руками был за. Но у него, оказывается, есть недостаток…, скорее даже физическое нездоровье, но он с ним борется каждые несколько лет. И вот сейчас как раз у него ремиссия, но он всё равно держит бутылку коньяка под рукой, чтобы угостить всякого к нему входящего. Я проникся к начальнику ещё большим уважением.
Оформили меня техником. Зарплата приличная – рублей восемьдесят. Со стипендией в сорок шесть рублей (стипендию мне мой родной завод платил, повышенную, на радостях, что шесть лет отдохнут от меня) и пятьюдесятью рублями, что мне родители присылали их Узбекистана, не так уж и плохо, как будто бы. Но мне всё равно не хватало, тем более, что перед тем, как оперировать глаза, я лишился ещё двух источников дохода. Пришлось уволиться из общежития военной академии имени Дзержинского, где я промышлял слесарем-сантехником, и с зеркальной фабрики, где я служил сторожем. Конечно, назвать это фабрикой можно было с большой манией величия, скорее, это артель была.
Особенно фабрики было жаль. Это была такая маленькая фабричка, затерявшаяся в дебрях посёлка художников на «Соколе», недалеко от моего дома. И если у меня какие-то другие дела, меня легко на фабрике тёща подменяла. Тёща мне вообще золотая досталась.