Но не было Скогулу суждено узреть их. Ибо, желая как можно скорее дойти до Киралонга, он не остановился у перевала на ночлег.
Стемнело, и дорога уже не была различима под ногами. Но чуть в стороне брезжил слабый огонек. Почему Скогул решил, что это огни города, он и сам не знал, хотя, по его же собственным расчетам, они должны были появиться позже и не там.
Но он пошел туда, и это была его вторая ошибка. Первая заключалась в том, что он вообще пошел ночью по горной дороге, которую к тому же толком не знал.
Несколько раз он падал. Один раз скатился кубарем по крутому склону — на его счастье, не в Гхойское ущелье. А когда начало светать, он увидел, что стоит перед дверью небольшого, но очень крепко выстроенного каменного дома. Хозяин сидел на пороге, и лицо его было так изуродовано огнем, что Скогул пришел в ужас.
— Войди, — сказал хозяин таким тоном, что ослушаться было невозможно. И после небольшой паузы прибавил:
— Я потребовал у богов, чтобы они послали мне ученика. Ты пришел. Войди.
Скогул начал догадываться, что перед ним сумасшедший. Богов и просить-то многие за грех почитают, а уж требовать… Но бежать было некуда, и он вошел.
В ближайшем к двери углу дышал пламенем кузнечный горн. Чуть в стороне возвышалась наковальня. На стене висели инструменты. И лишь каменное ложе у дальней стены, похожее на детскую колыбель, только гораздо больших размеров, указывало на то, что это не мастерская, а жилье.
— Войди, — в третий раз повторил хозяин. — Умеешь ли ты раздувать огонь мехами?
Семь долгих лет провел Скогул в доме обожженного кузнеца. И каждый следующий день был непохож на предыдущий. Поначалу он не находил себе места от ужаса, когда каменное ложе хозяина взлетало вместе с ним под потолок и мерно покачивалось там — но потом привык и даже находил это занятным. А уж когда он увидел, как под ударами молота обретает форму кусок раскаленного железа — ликованию его не было предела.
Он выучился делать ножи и топоры, кольца и браслеты, покрывать щиты золотом и эмалью. Учил его хозяин и обращению с камнем, и до конца своих дней Скогул вспоминал его глуховатый голос:
— Камень, именуемый бирюза, хорош от дурного глаза и неудачной любви. Носящего изумруд не ужалит змея. Похож на него аквамарин, он охраняет от опасностей на море. Рыцарю, уходящему на войну, надень на палец стальное кольцо с рубином. Добрый камень и сапфир, его любят проницающие. Очень немногим дано носить обсидиан — камень бога смерти, рожденный в огне глубин. Но ты принесешь мне халцедон, хотя и не можешь пока постичь его значения. Итак, иди же и принеси мне халцедон.
Наконец, настал день, когда Скогул с начало до конца самостоятельно сделал меч. Кузнец долго разглядывал его работу и в конце концов одобрительно кивнул.
— Ты научился многому, — сказал он. — Взгляни же теперь на величайшее мое сокровище. Ибо недалек тот день, когда в твоих руках сокрушит оно всех богов, и вовек воцарятся Мир, Справедливость и Равновесие!
Он произнес заклинание, и из каменной стены выпала плита, прикрывавшая незаметную до того нишу. А в нише покоились на специальных крючьях два меча, прекраснее которых Скогулу до того не приходилось видеть ни разу.
Он описывал их во всех мыслимых подробностях, так что сомневаться не приходилось: один из них Марон и Рэн видели в Крихене. А второй — Рахан в Румпате.
— Подобных им нет в мире, — словно прочитав мысли Скогула, сказал кузнец. — Наслади же свой взор их созерцанием, ибо ты заслужил это и заслужишь неизмеримо большее.
Скогул схватил первый попавшийся под руку молоток и с силой ударил своего учителя по затылку.
Дальнейшее он помнил смутно. Трудно понять, как он смог найти обратную дорогу к Тойскому перевалу. Зато очень даже понятно, почему он пошел оттуда не в Киралонг, а в Кор — по дороге на запад до самого Киралонга не было ни одной деревни.
Кровь и огонь полыхали перед его глазами. Свист клинков заглушал крики умирающих. А за спиной оставались дымящиеся развалины и смердящая трупным запахом земля. И молчание…
Он очнулся только в Коре. Крыша дома, где он родился и вырос, уже рухнула, и ревущее пламя беспрепятственно поднималось вверх, замазывая черной копотью небо и солнце. А у его ног лежал разрубленный пополам труп собаки — той самой, с которой он уходил отсюда семь лет назад и которая беспрекословно разделила с ним все… Все, кроме одного.
Последние страницы были безнадежно испорчены водой. С трудом удавалось прочесть только обрывки фраз: «Жаль бедной души… всяческого презрения достоин… и решил лучше погибнуть, чем снова взять их в руки. И потому, от второго навек отъединив, Ордену жертвую…»
— От второго навек отъединив, Ордену жертвую, — повторил Рахан последнюю фразу. — Ясно что: Лунный меч.
— Да, — кивнула Рэн. — И кто был тот кузнец, тоже яснее ясного. Роллон Серая Тень.
— Мне непонятно только одно, — сказал Марон. — Я ведь Солнечный меч в руках держал, и Рэн тоже. Почему же с нами ничего не случилось?
— Потому что ты не брал в руки оба сразу, ответила Рэн. — Они проявляют свою магическую силу только вместе, — добавила она.
