Только сегодня нам становятся известны многие подробности октября сорок первого. По трудно понятным причинам под грифом секретности оказались документы, связанные с обстановкой в столице в середине месяца. Большей нелепости, чем многие годы предлагала официальная пропаганда, трудно вообразить. Из рассказов тех, кому в те дни довелось быть в столице, известно о панике, охватившей часть москвичей, о беспорядках, к счастью, пресеченных быстро и решительно. Хотя об этом уже шла речь в очерке о В. П. Пронине, обратимся и к воспоминаниям Георгия Михайловича Попова. Это один из тех человеческих документов, которые рассказывают суровую правду, ничего не приукрашивая, называя вещи своими именами. Попов не скрывает, что в тот момент не всегда оказывались на высоте даже некоторые из тех людей, которые занимали высокие посты в партии и государстве. Впрочем, послушаем рассказ самого Попова.
«16 октября у меня зазвонил телефон, установленный для специальной связи, и, подняв трубку, я услышал голос Щербакова: — «Нас просит срочно подъехать Берия». Кабинет наркома НКВД находился в здании на площади Дзержинского. При нашем появлении Берия поднялся из-за стола и сказал:
— Немецкие танки в Одинцово…
В те годы это был пригород столицы, от него до центра Москвы пятнадцать — семнадцать километров. Утром я был там и никаких немецких танков не видел. Однако промолчал — возможно, у наркома более поздние сведения.
Берия, между тем, сказал нам, что ГКО считает необходимым приступить к минированию заводов, фабрик, мостов, дорог и других важнейших сооружений в городе. На это я ответил, что прежде нужно остановить работу предприятий, иначе мы можем поставить под угрозу жизни многих людей.
Очевидно, доводы мои показались им резонными, и они сказали, что нужно доложить товарищу Сталину. Вдвоем они отправились в Кремль, а меня попросили подождать их в кабинете Берия. Чтобы не терять время, я вызвал на Лубянку всех секретарей райкомов партии.
Вскоре появился Щербаков, он привез решение ГКО. В нем говорилось, что в связи с приближением немцев начать мероприятия по минированию, но, как я и предполагал, до его проведения прекратить работу предприятий. Мне и заместителю наркома генералу Серову было поручено собрать в НКВД находившихся в Москве руководителей ведомств и взять под свой контроль выполнение директивы Государственного Комитета Обороны.
Как и следовало предполагать, решение о прекращении работы заводов и фабрик повлекло за собой новые вопросы. Требовалось, например, обеспечить выдачу месячной заработной платы, организовать отправку людей к месту нового нахождения ранее эвакуированных предприятий, не допустить расхищения материальных ценностей… В этом смысле очень важным было решение ГКО, объявлявшее Москву на осадном положении. Сообщение об этом появилось в газетах 19 октября.
В течение недели я не покидал здания НКВД. Мы работали круглые сутки. Хотя сообщение о немецких танках в Одинцово и оказалось ошибочным, положение оставалось тревожным. Нужно было быть готовым к самому худшему. Только спустя семь дней я смог ненадолго заскочить в горком партии. Никогда не забуду эту картину.
…Я шел по пустынным коридорам мимо пустых кабинетов. Навстречу мне попалась только буфетчица, вся в слезах. Никого не оказалось и в приемной первого секретаря, но сам он находился в кабинете.
— Где же сотрудники, почему никого нет в горкоме? — спросил я.
— Всех отправили в Горький, надо спасать актив.
— А кто же будет защищать Москву? — невольно вырвалось у меня.
Мы стояли напротив друг друга, и в этот момент я понял, насколько мы разные люди. Не хочу говорить ничего о нем плохого — Александр Сергеевич немало сделал для нашего государства, был крупным партийным деятелем. Но трудно забыть растерянные, испуганные глаза и его слова «надо спасать актив». Так и не добившись внятного ответа, я решил действовать самостоятельно, поскольку понимал, что городской комитет должен быть на месте и активно действовать.
Я сказал Щербакову, что нужно немедленно вернуть работников горкома. Пройдя в свой кабинет, я связался с заместителем председателя Моссовета П.В. Майоровым и предложил ему немедленно отправить в Горький автобусы. На другой день кабинеты и коридоры горкома ожили. Теперь уж трудно вспомнить, все ли вернулись. Но дело не в этом: важно, что удалось быстро поправить ошибку. Это, тем более важно, что ситуация в Москве оставалась достаточно сложной.
