Накапав лекарство в кружку с водой, Дин попыталась напоить парня. Безуспешно — жидкость текла мимо рта, лишь смачивая губы. Тин не приходил в себя, совершенно не реагируя на попытки девушки слегка его растормошить. Закатав ему рукав, Дин ахнула: рана — действительно небольшая — выглядела отвратительно. Это даже Дин, ничего не понимающей в целительстве, было понятно.
Ничего не поделаешь, пришлось промывать, обрабатывать бальзамом… все время сознавая бесполезность этих усилий: парня следовало лечить не только снаружи, но и изнутри, а лекарство принять он был не в состоянии.
Весь день Дин потратила на тщетные попытки как-то достучаться до сознания Тина и напоить его тинктурой. Со слезами на глазах она наблюдала, как драгоценные капли стекают по щекам и подбородку. В рот попадала едва ли четверть.
О себе Дин забыла напрочь. Усталость и голод отошли куда-то на задний план. Забота о собственных насущных потребностях утратила смысл. Под вечер девушка уже пошатывалась, но все еще силилась сделать хоть что-то полезное. Правда, она не знала что…
Теплый день сменился пронизывающим холодом ночи, и Дин забралась под бок к парню — вдвоем было теплее, а кроме того она хотела быть поближе, чтобы чувствовать, если его состояние как-то изменится. Однако перемен никаких не было, если не считать того, что дышать Тин стал как-то натужно. Иногда паузы между его вдохами увеличивались, и тогда Дин впадала в панику, думая, что друг умирает. Он находился на самом краю, на грани, а она… ничем не могла ему помочь!
На рассвете она не выдержала — возмутилась:
— Зачем? Ты говорил — возьми в попутчики того, кто сам захочет бескорыстно разделить твой путь… Я взяла его — на смерть?! На то, чтобы этот путь его уничтожил?! Разве мы игрушки, разве наши жизни ничего не стоят, что с нами можно так обходиться?!
Она не знала, наяву взывала или во сне. Был ее плач — и был ответ:
— Дурочка. Давно бы позвала. Я ведь тебе зла не желаю. Но и без зова прийти на помощь не могу, я ведь не присматриваю за тобой непрерывно. А помощь, между прочим, рядом.
— Где? — Дин открыла глаза.
— Да вон, смотри — калавка весенняя вдоль ручья проросла. Завари, через платок процеди да вливай в него сколько выйдет, понемногу, но часто — каждые полчаса хотя бы.
— Спасибо, — вымученно улыбнулась Дин, внимательно рассмотрев целебную травку.
— То-то же, — улыбнулся невидимый собеседник.
А Дин открыла глаза. Снова. 'Значит, это был всего лишь сон', - подумала разочарованно. Однако поднялась и подошла к ручью. Калавка была. Или не калавка — кто ее знает: может, и правда ничего такого вещего в этом сне не было, а травку она просто вчера приметила, но особого внимания не обратила. А во сне всплыло.
Однако отказываться от неожиданной подсказки Дин не стала, решила рискнуть. Да и то — положение Тина выглядело настолько безнадежным, что хуже уже быть не могло. Если травка не поможет, значит, все бессмысленно.
Дин развела костер, залила траву водой и подвесила котелок над огнем. И уселась ждать, потому что ничего другого ей не оставалось. Кажется, подремала немного, пока готовилось зелье, но это даже хорошо — силы ей были нужны.
А дальше была работа. Иначе и не скажешь, потому что не оставалось сил ни на страдания, ни на сострадание, просто набор последовательных действий — порядок, которого требовалось непременно придерживаться, иначе будет совсем плохо. Что именно плохо, Дин уже не соображала. Она плескала в кружку очередную порцию зелья, приподнимала голову Тина, пыталась влить лекарство ему в рот, потом опускала… выжидала, не двигаясь и глядя в никуда… и начинала все заново.
Она не пыталась вглядываться в лицо парня и прислушиваться к его дыханию в ожидании перемен, а потому не сразу поняла, что происходит, когда услышала сиплый голос:
— Где мы?
Из черного омута, в котором невыносимая жара немыслимым образом сосуществовала с ледяным холодом, он вынырнул не сразу. Сначала чернота стала чуть более уютной, словно кто-то в ней понял, что так, как есть, не бывает, и тщательно перемешал противоречия — до однородной массы. Потом оказалось, что он уже умеет дышать. Оставалось совсем немного — открыть глаза и научиться смотреть. Он и открыл, но не смог сразу понять, что именно видит.
Нет, Дина он узнал. Правда, отрешенное лицо мальчишки слегка настораживало, но этот вопрос можно было разрешить и попозже. Гораздо удивительнее было место, в котором он очутился.
Последнее, что он помнил о себе, это разговор с Дином о воспаленной ране. Вроде потом было что-то еще, но эти воспоминания были уже нечеткими, и им Тин доверять никак не мог.
А потому и спросил:
— Где мы?
Парнишка вздрогнул, из кружки, в которую он вцепился, выплеснулась зеленовато-коричневая жидкость, глаза Дина приобрели осмысленное выражение, а на губах начала зарождаться робкая, полная неверия улыбка.
— Живой! — взвыл мальчишка и упал Тину на грудь, поливая его слезами.
— Ну тш-ш, тш-ш… — попытался Тин успокоить друга. — Ты хоть расскажи мне, что со мной было.
