Сначала она собиралась спросить про большой базар, но в последний момент передумала. И, как выяснилось, правильно сделала. Потому как нее ночные 'собеседники' резко изменили свои намерения, вместо оскалов на их физиономиях расцвели улыбки, после чего они, не задавая лишних вопросов, заявили:
— Доведем.
И впрямь довели — до самого дома караванщика. И даже дождались, пока ей откроют на стук. Дин потом удивлялась, как это она решилась куда бы то ни было идти с таким явно неблагонадежными сопровождающими, но — тогда она была совершенно уверена, что они ей ничего плохого не сделают.
Только войдя в дом и увидев знакомые лица Тарнея и Лекши, она позволила себе расслабиться и разреветься.
Караванщик благоразумно дождался, пока бурный прорыв эмоций иссякнет, потом сунул в Дин в руки чашку с травяным отваром и скомандовал:
— Рассказывай!
Ну она и рассказала. И про арест, и про Салмера, и про трактирщика-гада, который на улицу ее выставил. Не забыла и о словах Тина, что он собирался как-то выкрутиться. На это Тарней только скептически покачал головой. Потом подумал немножко, улыбнулся каким-то своим мыслям, велел детям сидеть и ждать спокойно, а сам ушел.
Вернулся караванщик где-то через час с небольшим и отчитался:
— Тин твой покуда сидит, его делом никто не занимается. Брали его низшие чины, их задача — на донос среагировать и взять под стражу. Утром чиновник будет разбираться, после этого можно будет что-нибудь узнать. На мага этого вашего я их навел, заодно и хозяину гостевого дома мало не покажется, поскольку на него падет подозрение в укрывательстве. А сейчас — спать. До утра ничего нового не случится.
Спала Дин этой ночью тревожно, маялась то от жары, то от озноба, то от кошмарных видений.
Путы с него сняли только на пороге камеры, тут же заменив их на антимагические браслеты из специального сплава. Тину показалось, что окружающий мир, и без того не слишком красочный в тюремном подземелье, выцвел в одно мгновение. И звуки стали глуше. К сожалению, на запахи этот эффект не распространялся, а вонища стояла такая, что хотелось прекратить дышать.
В камеру Тина впихнули довольно грубо, и он, не удержав равновесия, полетел с невысокой ступеньки на каменный пол, рассадив щеку и заработав глубокую царапину на руке. Будь при нем магия, он бы успел смягчить падение или даже вывернуться в последний момент и удержаться на ногах.
Будь при нем магия… До этой минуты Тину казалось, что он вполне успешно без нее обходится. Он просто не представлял себе, как много значит эта способность. Магия — это не разжечь костер на привале, не облегчить груз с помощью воздушной стихии… не сотворить каплю воды, когда мучает жажда. Магия — это видеть мир и воспринимать его особым образом… Магия — это просто дышать. Жить. Лишиться ее — это влачить жалкое существование калеки.
Протестовать, звать стражников и потрясать своим 'защитным' перстнем Тин и не пытался. Глупо — среди тех, кто пришел его арестовывать, не было чиновников высокого ранга, способных распознать этот знак. Так что раньше утра не стоило и рыпаться.
Но до утра надо было еще как-то дожить, а тюремная обстановка спокойному ночному сну никак не способствовала. Во-первых, здесь было холодно. Не то чтобы совсем, но достаточно, чтобы не иметь возможности расслабиться. И опять все упиралось в магию, которая без специальных усилий, просто сама по себе регулировала теплообменные процессы в организме, не позволяя замерзнуть. Жесткий комковатый тюфяк, пахнущий мочой, тоже сладких снов не навевал. Но к запаху можно было притерпеться, а вот щека саднила, да и рана на руке отказывалась заживать — ускоренная магическая регенерация, увы, не работала.
Свое первое тюремное заключение в Управлении Правопорядка Стекарона Тин вспоминал едва ли не с ностальгией — там, по крайней мере, можно было выспаться в комфортных условиях.
Под утро Тин все-таки умудрился задремать, но снилась ему такая мерзость, что ранняя побудка даже принесла облегчение. Завтрака заключенному не выдали, представление о времени он имел самое смутное, его слегка лихорадило после бессонной ночи, и Тин страстно мечтал только об одном: чтобы скорее что-нибудь решилось — пребывание в неведении относительно собственной дальнейшей судьбы тяготило его куда больше, чем холод и голод.
Когда дверь в камеру со скрипом распахнулась, он вскочил на ноги с такой готовностью, что коренастый конвоир с простоватой физиономией отшатнулся в кратком испуге. Впрочем, он быстро взял себя в руки, жестом показал заключенному на выход, а сам пристроился за спиной.
В допросной его поджидал непримечательный дядька с малоподвижной физиономией, но цепким взглядом маленьких глазок. В знаках различия чиновников Фирны Тин не разбирался совершенно, но про этого дядьку сразу понял, что он не из простых. А значит, с ним можно было договариваться.
