В это время Женечка уже не нуждалась в людях, точнее, нуждалась в абсолютно преданных. А откуда таковые могли взяться, когда в человеческой природе качества такого не заложено, поскольку оно не идет на пользу так называемой адаптации. Схлынула волна посетителей. Зрелище больной, гибнущей девочки перестало быть интересным, и мы, наученные горьким опытом, были тому рады. Кому же хочется выставлять себя на обозрение тем самым зевакам, что с удовольствием глазеют на жертв катастрофы. Когда-то у нас вызвали протест слова одного из врачей, раздраженного первоначальным наплывом посетителей, по обыкновению противопоставляющих свою гуманность профессиональной, врачебной: «Что вы, Евгения, от них ждете? Это же любопытство одно, и ничего другого». Слова показались циничными. Я сегодняшняя, надломленная и ожесточенная, с этим доктором соглашаюсь. Правда, хочется оговориться: это относится ко всем, кроме ангельских душ, творящих добро из душевной потребности. И воздать им по заслугам – мой долг, но это возможно только тогда, когда освобожусь я от терзающей меня ненависти.
Людьми движет именно любопытство. Как говорит Нагибин: «Человек жесток и любопытен… ему хочется трагедий и зверств, лишь бы при этом оставаться на местах для зрителей». И добавлю: кроме любопытства, человеком движет и забота о социальном статусе. В нашем случае это особенно бросается в глаза. Так или иначе прознает один про другого и еще дальше сообщит, кто сколько визитов больной Женечке нанес, и еще по начальству доложат. Вот и вклад в репутацию, совсем не последнее, между прочим, дело.
Посещала поначалу Женечку и одна мадам с замашками профессионального филантропа, зловеще памятная тем, что первая, ссылаясь на какую-то неведомую подругу, произнесла непереносимые слова о Женечкиной обреченности, без какой-либо надобности отнимая у нас веру еще до комы, когда даже сумрачные врачи не исключали, в рамках своей статистики, естественно, успеха в лечении – лишь бы первой увидеть потрясенные лица родителей. Чем не зрелище? На такое человек, если он человек, подымать глаза права не имеет.
Мадам продержалась долго, целых три месяца, и исчезла. Мы с Женечкой вспоминали о ней поначалу с благодарностью и некоторым недоумением – о ее веселом щебетании, женской ухоженности, долженствующей дать и нам, растерзанным, высокий, на французский манер, пример стойкости и умения переносить несчастья, пример поведения, доступный для подражания непричастному и мало убедительный для тех, кому белый свет в копеечку.
В прежней жизни я бы сказала мадам спасибо за то, что подарила нам кусочек своего времени и внимания, и даже постаралась бы убедить Женечку в достойности такого ее поведения. Но знаю, ничего бы из этого не вышло.
У Женечки были и остаются свои представления (и теперь, я знаю это, Женечкины критерии только возросли). В своем нравственном максимализме Женечка никакой половинчатости бы не приняла. Однажды, по другому, но аналогичному поводу, Женечка сказала: «Да, мне с ними было хорошо, они меня поддерживали, вели себя достойно. Но, если теперь этого нет, я не могу из чувства благодарности к прошлому ценить их и дорожить ими, как раньше». В том измерении, где я нахожусь сейчас, после Женечкиного ухода, я абсолютно разделяю Женечкин взгляд.
По истечении какого-то времени нам стала очевидна неслучайность исчезновения мадам. И все чаще всплывали в голове слова французского летчика и писателя Сент-Экзюпери, в нашей родной стороне их знают все от мала до велика, хотя это, конечно, не означает, что они для всех являются руководством к действию: «Мы в ответе за тех, кого мы приручили». Наша мадам, должно быть, этих слов не знала, иначе просто была бы вынуждена поддержать национальный престиж. Спустя два года я, гонимая яростью, ненавистью, настигла ее вопросом: кто же та ее подруга, на чью осведомленность она ссылалась, делая свой страшный прогноз еще до апокалиптических предсказаний доктора Мульвазеля – кликушествуя и прокладывая дорогу смерти… Мадам с невинностью школьницы прощебетала, что она полагала, что нам лучше и мы живем и здравствуем, и больше она ничего про нас не знала, и вообще предполагала, что звонит ей сама Женечка. Это была столь явная, столь безобразная ложь, к которой я, казалось бы раскусившая мадам, готова не была. И оттого оцепенела и онемела.
Отчего я так подробно останавливаюсь на этих вроде бы незначительных обстоятельствах?