Нет ничего несущественного для меня в том, что так или иначе касается Женечки. А эта мадам даже и буквально касалась. И еще потому, что хочу предостеречь доверчивые души от филантропов той масти, что приходят в качестве духовных наставников к обреченным, руководствуясь сведениями, якобы полученными от каких-то несуществующих подруг, чьи имена они потом вовсе забывают, размывая тем самым напрочь ответственность за свои зловещие слова… Те слова, что пуще всяких дел, слова, долбившие и долбящие и теперь наши, и без того безумные, головы. Полагают филантропы при том, что их временные затраты не будут значительны, а почет и самооценка определенно преумножается. И сегодня, девятнадцатого августа, спустя девять месяцев после Женечкиной смерти, после всех моих вопросов и выпадов в адрес мадам наяву и во сне, нам принесли от нее цветы со словами «соболезнования» (не беспокойся, Женечка, я эти цветы выбросила).
И не случаен этот срок, сами эти прошедшие девять месяцев, мадам стояла у истоков Женечкиной смерти. Вообще-то, мадам, я рисую образ сколь конкретный, столь и собирательный, оттого вы в моих воспоминаниях имени не имеете. И на своем «милосердном» поприще вы вовсе не одиноки, хотя и не все столь высоко образованы и комильфотны, сколь вы.
В прекрасном нашем Дурбахе, на одной с нами лестничной площадке жила дружная, симпатичная, умеющая радоваться и отмечать разные праздники семья. Но, как говорится, в семье не без урода. И в этой замечательной семье имелся свой урод – бабушка. Само слово-то какое доброе: кто же в семье обычно добрее бабушки?.. Но здесь уместнее произнести другое слово – старуха. И старуха эта однажды, обращаясь к нам с отцом, произнесла полувопросительно-полуутвердительно: «Ждете смерти?»
Совсем как мадам, стелила дорогу смерти. Не терпелось ей, с ее ненасытным аппетитом, поучаствовать еще в одном деревенском празднике. И мир от этих слов стал еще отвратительнее, еще беспощаднее. И померк наш Дурбах. А маленькая Женечка в то время бегала, превозмогалась, любовалась цветами, деревьями. А ее обступали не только прекрасные деревья, но и злые, криводушные люди.
Это я о чужих говорю. Непонимание, равнодушие близких, точнее, казавшихся близкими и добрыми друзьями, вдвойне тяжело. Впрочем, стоит ли горевать хотя бы и об умерших дружбах, когда умирают бесконечно тобою любимые, когда так далеко от тебя самая из всех любимая маленькая Женинька?
Мы с Женечкой, случалось, обсуждали, как раскрываются люди в таких запредельных ситуациях. Люди, с которыми связывают годы и годы взаимного участия, привязанности, дружбы. Женечка полагала, а я порой вынужденно соглашалась, оглушенная примерами, что в таких случаях помощи не приходится ждать от людей из бывшей, будничной жизни. Если кто-то вообще и может помочь, то это будут, скорее всего, новые, прошедшие через ад, «не нормальные», нездешние, «запредельные» люди.
Моя Женечка, сами собой всплывают в памяти твои горькие и все равно щадящие нас, слова: «Я немножко устала». И я, Женечка, «немножко устала».
Я устала без тебя, измучилась без тебя. Что бы я тут ни вспоминала, какую бы ни творила в воображении своем (с твоей, конечно, помощью – ты ведь на все лады хочешь мне помочь) нашу общность и наше «мы», я не могу без тебя, Женечка. Я вою и волочу по земле эту никому теперь не нужную, никем не любимую, безобразную, тягостную мне, земную свою оболочку. Ты, мое Солнышко, пытаешься облегчить мне мой крест. Если уж я не могу жить во сне, в воображении, где ты, должно быть, невероятными усилиями с твоей стороны, как обычно стараясь «защитить» меня, всегда присутствуешь, ты готова опять пренебречь своей свободой и взять меня к себе. Ты зовешь меня, ты учишь меня не бояться…
А что же я? Не состоит ли мое бесстрашие, имеющее отношение только к земной жизни, целиком из агрессии и ненависти? Надеюсь, нет, я учусь ничего не ненавидеть, учусь, Женечка.
Я все еще «предпочитаю страдать, нежели уйти» и даже нахожу тому в своей изломанной душе объяснение, или правильнее и честнее сказать – оправдание. Ведь я обязана перемучиться, перемучиться так, чтобы не было стыдно перед Женечкой, принявшей такие муки, не было стыдно за легкость бытия и легкость ухода. Презираю себя, ибо нет во мне бесстрашия умирать.
Очень хочется поклясться тебе, моя маленькая, себе, что дозрею, дорасту я до него. Но говорят мудрые люди: не клянись, только для того даются клятвы, чтобы ими пренебрегать. И, похоже, это так. Мой опыт, опыт моих клятвопреступлений и предательств о том же.