Мы твердили себе, что три недели, как это обычно бывает, – и Женечка будет на воле, а может быть, и на работе, и старались, как могли, сохранить волосики, чудные, кудрявые, еще полные силы. Каждый день, не один раз, мы смачивали их специальным раствором, ласкали и уговаривали не поддаваться. А Женечка уговаривала меня: «Не переживай, не расстраивайся так, мама, мне не было хорошо на свободе». И одновременно мечтала об этой свободе: «Наконец-то я знаю, что с собой делать».
Волосики держались, сколько могли. Но однажды их беззащитность стала явственной. И придя утром с полоснувшей по сердцу болью, застали Женечку бритой, прячущей от нас глаза, застывшей в безмолвии, отчаянно хрупкой.
Вслед за курсом химиотерапии второго февраля провели пересадку костного мозга. Зачем-то я спросила имя медсестры, осуществившей пересадку. Все тогда казалось безмерно важным, имеющим свой особенный смысл, все что-то означало, было неразгаданным символом. Медсестру звали Соня. Она была миловидная, с виду кроткая. Помню, меня это воодушевило.
Поначалу все было сколько-то сносно, ожидаемого повышения температуры не было. Но вскоре начались боли, быстро разгоревшиеся и потребовавшие вмешательства. То были печеночные колики: печень была отравлена вводимыми ядами и голосила, что было сил. Ввели обезболивание, непрерывный многодневный морфин, после снятия которого на Женечку обрушилась страшная слабость и забытье. Звучали обрывки разговоров разных времен, чаще школьных, с детской интонацией задора и бесшабашности, иногда неожиданные: «энергетическая потенциальность», «уровень жизни», «мещанство». Порой сшибали с ног фразы: «Я у тебя одна?», «Поставь мне ценный памятник». Я окликала Женечку, хотелось ее присутствия, диалога, иногда спрашивала, что значат те или иные ее слова. И Женечка порой внятно отвечала: «Не обращай внимания, это поток сознания». В этом потоке и прозвучало: «Лучше короткая интересная жизнь, чем длинная неинтересная». Господи, то было бессознательное подведение итогов.
Появились отеки. Особенно страшны были отеки в легких. Проводят многократные пункции из плевральной полости, очистку печени при сонном, полусознательном состоянии. Женечка не встает, хотя нестерпимые спазмы в кишечнике побуждают ее к попыткам выбраться из кровати, к тому времени, огражденной перилами. «Мамочка, умоляю!» – не своим голосом кричит Женечка, пытаясь перелезть через перила и призывая меня на помощь.
Женечку нельзя оставлять одну, каждую ночь с ней проводит отец. Возникают угрозы операции на легких, операции на печени. Частые пункции костного мозга для выяснения причин затянувшейся цитопении. Ее заострившееся, пожелтевшее от желтухи личико, на котором почти ничего нельзя прочесть. Боль, страх, отчаяние своей чрезмерностью как будто сами стирают свои следы. Должно быть, это то, что называется шоком, отказом от себя, столь люто страдающей.
Отек распространился на все тело, воспалились кисти рук. Постоянно смазываем кремом ручки, массируем ножки. После трехнедельного сна она приходит в себя, но это не облегчает, скорее утяжеляет состояние.
Боль, беспомощность, унижение. «Мало не покажется», как сказала бы в прежние времена Женечка.
Особая мука: сколько раз Женечку возили по разным кабинетам – рентген, сканер, томография. Приходили дюжие молодцы, везли Женечку на кровати по коридору, спускали в лифте, опять долго везли по коридору, я или отец поспешали рядом. У Женечки отсутствующее, отрешенное лицо.
Женечкина беспомощность у всех на виду: вокруг снуют люди на своих ногах, в цивильной одежде. Потом мы долго ждем в каком-то большом помещении среди других человеко-кроватей, пока нас не пригласят в кабинет. И еще раз ждем, пока за Женечкой не придут молодцы – отвезти обратно в палату.
Как мужественно Женечка претерпевала разные процедуры, устрашающие, болезненные: установку катетера, промывание катетера, взятие анализа крови, пункции костного мозга, пункции плевральной жидкости.
И радовало Женечку всякое омовение, умывание, чистое, мягкое белье, ласковые прикосновения, как ждала, жаждала она недоступных в то время душа, ванны.