Конечно, моя ярость, мой гнев, моя ненависть адресованы не кому-то одному, а всем нам, тем, кто предавал Женечку. Предавали по-разному. Одни нежно помогали на первых порах и стремительно убегали прочь в пору не менее для Женечки трудную и критическую, чем пребывание в больнице, полагая, что в больнице человека можно и даже следует баловать вниманием и поддерживать, а на воле, извините, все мы под Богом ходим. Другие убегали, уяснив, что сила и время у себя, драгоценного, не бесконечны, а умирание что-то затягивается. Иные тешили и оправдывали себя мыслью: я-то чем тут могу помочь. Кто-то черпал в Женечке опыт преодоления, стоицизма, не воздавая за муки, что взвалила Женечка на себя и несла за всех. И нередко мы слышали от добрых людей такие «поддерживающие» слова: «Мол, ни у кого нет завтра». Но отчего-то забывали добрые люди о насущности для нас такого заверения, тогда как для них эта присказка была лишь припорошенной страхом отвлеченностью. Что это было? Фарисейство или непонимание? Скорее второе. И как часто, как горько повторяла Женечка: «Они не понимают, они не понимают». Кто они? Они – это другие, они – это обладатели незатейливого «счастья» – быть такими, как все – во имя дурной целесообразности. Конечно, я не о конкретных людях говорю, воплощающих в себе предательство того или иного толка, в человеке ведь все перемешано: и доброе, и злое. Я о мотивах такого поведения, то выраженного, то едва распознаваемого.
А предатели невольные, к которым отношу себя, пусть и желали, но не умели разделить муку, не умели освободить от нее, не умели умереть за Женечку, а ее от смерти спасти. И я не умерла вместо Женечки, и носить мне груз не только безмерного одиночества моего, но и груз предательства до конца дней моих. Одна надежда, что недолго. Заберет меня Женечка к себе, освободит от этого груза. Я опять посягаю на твою свободу, Женечка.
Но если тот свет есть, то, может, там и свободы на всех хватит, мест ведь на всех хватает. Я не торгуюсь с Господом Богом, я к нему взываю: помоги мне, подари мне смерть, не все же у Тебя там одни бесстрашные собрались.
Да что же мы за люди, умеющие брать все и везде, где только можно, и не умеющие воздавать, любить, жертвовать! И разве не в этом наше проклятие? Кто мы: успешно приспособленные, отвергающие, не понимающие чужую боль (бывает ли боль чужой)? И я не могу не согласиться с Нагибиным: «То и жизнеспособно на земле, то истинно служит делу жизни, что заурядно». «Умирающего человека все предают». Да, всей собой понимаю, это так. Несметно число предателей, несметно число каинов. Но предающие и убивающие в первую очередь предают и губят себя.
А Женечка ушла, никого не предав и не погубив душу свою живую, и в этом высота ее удела.
Она была сделана из того, что увлажняет сны женатого человека.
А Женечке нужны были поступки. И любовь нужна была, ведь ее всегда не хватает. Недостаточно любви близких, нужна и любовь дальних, чужих. А твоя любовь могла наполнять до краев, Женечка, потому что ты во всем велика.
Однажды в ноябре 1998 года позвонил Женечкин друг из Америки, когда-то работавший вместе с Женечкой в Москве (ошеломивший меня, не Женечку, тем, что, увидев ее впервые, произнес: «Боже мой»), и рассказал о том, что расстался с женой и тремя детьми, что представлялось невероятным раньше при всем самоотверженном и восхищенном его к Женечке отношении. И расстался в связи с Женечкиной болезнью, и будто случайно произошло это как раз во время Женечкиной комы. В тот момент мы расценили это деяние как принесение жертвы на алтарь Женечкиной жизни. Так ли это было, Бог весть. И Женечка, даже не будучи готовой откликнуться на его призыв приехать к нему и быть с ним, распрямилась, воодушевилась, поверила в возможность чуда, поверила, что в жизни для нее уготована не только мука, но и преклонение, и обожание. Гэри, так его звали, больше не звонил и не настаивал. И мы, мелкие, подозрительные, недоверчивые, можем усомниться в его решимости, как обычно сомневаемся в своей. У Женечки сомнения в его адрес не было. А что пленило Женечку на этот раз в Гэри, так это его отношение к болезни, как к одному из проявлений жизни. И слово «рак» он произносил просто, без пугливости, без оглядки – мол, чур не меня – на миг освобождая Женечку от ощущения своего изгойства, непричастности к земной жизни, к этому свету.
Идет уже третий месяц пребывания Женечки в больнице. Сквозь все муки пробивается одно желание – домой, домой. Врачи, однако, не спешат отпускать. Женечка неукротима, а они осторожны, имея на то основания, и снисходительнонасмешливы, на это не имея уже ни основания, ни права.