Ординаторша Сесиль, быть может самая человечная из всех, снисходительно спрашивает: «Зачем это Женя так спешит домой?» И Женечка внятно, по-детсадовски, как это она сама позже определит, объясняет: «Ну, дома можно полежать удобно, посидеть в своем кресле, послушать музыку, почитать, посмотреть телевизор, погулять в парке, в конце концов». Позже Женечка оценит это объяснение как одно из унижений в цепи прочих и удивится самой себе, как она могла это перенести. Мы с Женечкой как раз начинаем понемножку ходить по коридору. При этом Женечка старается быть замеченной врачами: «Вот видите, я уже хожу, хожу. Меня уже можно отпускать домой».
Женечка мечтает о душе. Наконец нам разрешают, и мы бредем со всеми склянками в душ, плачем и худо-бедно, но моемся.
И Женечку начинают отпускать на день домой – при условии возврата в урочный вечерний час в госпиталь. Господи, как мы считаем каждую минуту на воле! Сначала гуляем потихоньку, примеривая каждый шаг, в парке Оранжери. Гуляем, однако, недолго, полчаса, не больше. Женечка устает, хочется домой, лечь и накрыться, лежать уютно в своей комнате, на своей кровати и чувствовать всем существом и каждой клеточкой: «Я дома, дома, дома». И есть понемножку чего-нибудь вкусненького, домашнего. И наслаждаться минутами и обреченно ждать урочного часа.
Наконец-то была Страстная пятница – после очередной пункции и сооружения нового катетера отпустили домой. И это было счастье, и это была мука. Какой невыносимо усталый, изможденный облик у Женечки. Боли, недомогания, невыносимый труд жизни. Истерзанная, искалеченная. С мукой садится, ложится, ходит. На кровати Женечка садится, сцепив ладони и опираясь на локти. Так было и в больнице, так было до конца. Ножки потом еще успели набрать силы в Дурбахе, а ручки, плечики, несмотря на попытки заниматься с гантелями, так и не окрепли. Женечку изрядно смущал этот жест. «Недостает гибкости», – примечала она. Первым делом Женечка забралась в ванну, взбила пену и надолго там «приютилась».
Еще цвела магнолия. Я все мечтала, пока Женечка лежала в больнице, чтобы она успела ею налюбоваться. В парке Оранжери росло поздно цветущее дерево с яркими, темно-фиолетовыми цветами, вокруг него мы и кружили. Я не знала, куда деться от страха, от тревоги, каждый шаг, каждую прогулку ощущая последними. Полученная из больницы выписка питала эти чувства. Единственно, что в ту пору сколько-то поддерживало, это упования на возможность проведения курса иммунотерапии или пересадки костного мозга от родителей. Однажды перед сном я начала что-то принужденно толковать о дальнейшем лечении. Женечка резко оборвала: своими причитаниями я мешаю ей выздороветь теперь, сейчас, и не надо хоронить ее заживо. А в другой раз, напротив, в ответ на мою пылкость, возразила: «Не держись за меня, как за живую».
Дух непоколебим; понапрасну катятся слезы.
В начале мая выезжаем впервые в этом сезоне в Дурбах. Первая прогулка в ослепительно солнечный, теплый, многолюдный день. Виноградные холмы сплошь покрыты желтыми цветущими одуванчиками. Женечкино заострившееся личико, неузнаваемое, горькое. Не приносящие облегчения слезы.
Постепенно погружаемся в лето, наше последнее лето. Пребывание в Страсбурге обычно связано с визитами к врачам, то к основному – гематологу Мульвазелю, то к гастроэнтерологу Шнайдеру. Женечку беспокоят боли в печени. А как-то надумали пойти к гомеопату. Женечка порой находила в себе силы для куража (то был май месяц), и врач, увидев нас в приемной, принял за пациента меня. А Женечка ему объясняла, что хорошо ест и спит, и все если не замечательно, то, во всяком случае, сносно, и она, Женечка, несмотря на практически безнадежную выписку из больницы, настроена на победу. После Женечки врач приглашает к себе меня, мягко и обстоятельно рекомендует, несмотря ни на что, быть оптимистом, приводя разные мыслимые и немыслимые примеры, а главное – восхищается Женечкиным бесстрашием, мужеством и волей. Спасибо ему за это. Жаль, не помню я его имени. Он один из врачей, кто оценил эти качества и выразил свое восхищение.
Многократные поездки к гастроэнтерологу – господину Шнайдеру. Почему-то отчетливо вспоминается приемная. Назойливые репродукции Матисса, деловитая девушка-секретарь, любезно-равнодушный врач с перекошенным кривой улыбкой лицом. Многочисленные анализы, снимки, сканер, какие-то отвратительные таблетки, которые необходимо постоянно сосать для очищения обложенного языка. Внезапная гастроскопия, вызвавшая у Женечки шок и слезы. Небрежно брошенное врачом и небрежно переданное мне Женечкой: «Вы все равно умрете». Еще один стервятник от медицины.