Регулярно, раз в две недели – визит к врачу, гематологу Мульвазелю. Этому визиту предшествует анализ крови в местной больничной лаборатории. Женечка сдает кровь, следуют тяжкие минуты ожидания, пока нам не вынесут конверт с результатами. Общение с врачом Женечка склонна сводить до минимума, не задавая вопросов, не поднимая глаз. В отношениях нет дружелюбия, доверия, врач отстранен, холоден и жесток. Женечка для него лишь статистическая единица. Так чувствует Женечка, так чувствуем мы. А как хотелось верить ему, благословлять его, пренебрегая его амбициозностью, враждебностью, уклончивостью… Как мечталось целовать ему руки по Женечкиному выздоровлению… Должно быть, в том уже наша порочность: руки-то надо целовать человеку не за что-то, а бескорыстно, вверяясь ему всякий миг, помогая ему расти и творить доброту. Я уже об этом говорила, но терзает меня это непонимание, терзает, не отпускает, оттого и повторяюсь.
По результатам анализа врач решает, нуждается ли Женечка в переливании крови. Если да, то следующий день Женечка проводит в больничной палате. Переливания крови весьма часты, по словам врача, «костный мозг ленив, работает не в полную силу». Мы тщимся относить эти слова только к настоящему: «Так будет не всегда, костный мозг подавлен химиотерапией, он воспрянет, наберет силу, мы выздоровеем». Та самая «надежда, что сводит с ума».
Май, наши прогулки по окрестным улицам, любимая Женечкой сирень, особенно чарующая у дома с солнечными часами на углу. Выбираемся в музей Современного искусства. Женечка уже бывала здесь, показывает мне запомнившиеся картины, скульптуры. Как-то незаметно для меня Женечка вошла в мир изобразительного искусства. Я не о знании говорю, а о потребности, умении видеть, проникать, наполняться, нести в себе и нежно источать этот волшебный мир, как тончайший аромат души.
На бульваре Ла-Марне присматриваемся к домам – на случай переезда нас, родителей, из Дурбаха в город, чтобы жить поближе к Женечке, когда она окрепнет настолько, чтобы жить одна.
В мае-июне Женечка принимает гостей, коллег по работе: респектабельного здоровяка Ханса, непосредственного Жениного начальника; холодновато-внимательную Юту, которая много ездила и имела обыкновение присылать Женечке открытки из разных городов, она была одной из тех, кто мог подарить так необходимую Женечке улыбку; пылкую Паулу, чья пылкость дополнялась незаурядной проницательностью; Бренду, которая учила русский язык и играла в теннис; добрую и лукавую Сюзетт, любительницу музыки и танцев, про которую Женя говорила: «Она никогда не раздражается».
Тридцатого мая во Франции отмечают День матери. Женечка – мне: «У тебя, конечно, не самая счастливая судьба, но и не самая горькая».
Соглашаюсь: дай Бог, чтобы так… И восхищаюсь Женечкой – этой отвага слова, чеканного твердого слова. Сама я могу только мямлить и вскипаю словами лишь на пределе ужаса.
Однажды в мае едем в дальний парк, сидим на скамейке с видом на замок. В тот день нам еще раз внятно дали понять, что цитопения (малое количество клеток крови), скорее всего, есть проявление болезни.
Сопротивляясь грозящей заполнить нас безнадежности, Женечка и увлекла меня в этот новый для нас, еще не залюбленный парк. Горечь, красота и безмятежность парка. Не выдерживаю, плачу, выкрикиваю что-то отчаянное, протестующее, бесшабашное. Женечка утешает. Женечка согласна: «там» не может быть хуже, куда же еще хуже… Но ей хотелось бы еще побыть здесь, со мной. Долго сидим обнявшись.
Грядет Женечкин день рождения. Женечка делает себе подарок – телефон с автоответчиком. Начинается телефонная блокада. Женечка отгораживается от мира. Покупаем посуду: в дополнение к Женечкиным большим тарелкам тарелки мелкие и вазочки для мороженого, особенно полюбившиеся Женечке. А еще нам хочется музыки. Женечка предоставляет мне выбор, приношу диски: прелюдии Шопена, девятую симфонию Бетховена и Бранденбургские концерты Баха. Жаркий вечер, открыты окна, мы с Женечкой на диване в гостиной: ликующие, необъятные, уводящие нас за пределы самих себя звуки бетховенской симфонии. Вкрадчивые, надломленно-нежные прелюдии Шопена: они пытались примирить нас с прощанием, они продолжались в нас, плакали за нас, вместе с нами. Бранденбургские концерты гранили наше молчание.