Через это молчание пролегли Женечкины слова: «Мы мало разговариваем, но главное мы сказали». Да, Женечка, сказали, обнявшись на пороге твоей комнаты: «Я очень люблю тебя». «И я очень люблю тебя». Твои пронзительные глаза, твой серый халатик, твоя бесплотность. И сейчас увещевает меня моя маленькая: «Пойми мама, смерть это не поражение, это не разрушение, это – те самые ворота, что открывают путь к свету, как раз те ворота, что на солнечной картине, неспроста подаренной мне к двадцатипятилетию вами. Это ты ведь уже знаешь, мама, что все неспроста». Колотясь на границе, разделяющей наши миры, любовью своей минутами дотягиваясь до твоего мира, облачась в латы твоего бесстрашия, моя родная, я произношу внутри себя: «Нельзя быть несчастной, нельзя быть нищенкой, надо любить и принимать Женечкину любовь». И не умея ничего перевернуть, преобразить в себе, остаюсь той же, прячущейся, бегущей от света, воюющей со временем, нищенкой с протянутой рукой: «Господи, подай любви».
Неожиданно в день рождения Женечки в Дурбах приезжают две приятельницы, Оля и Таня, с замечательным сине-красным букетом. Женечка как будто рада подружкам, но вид у нее, по Олиному выражению, отсутствующий. Это не мешает Женечке горячо вступиться за Ленинград, когда только что вернувшаяся оттуда Оля сетует по поводу воцарившейся в городе разрухи. Женечка любит Ленинград и когда-то написала в письме такие строки:
Четырнадцатого июля – национальный французский праздник. Встречаемся с Олей, слушаем орган в соборе св. Павла, смотрим салют на набережной. Женечка отстраненная, хмурая, молчаливая.
Однажды, где-то в июле, идем в кино: Альмодовар, «Все о моей матери». Каннский фаворит плюс рекомендация наших друзей. В фильме погибают юные и красивые, остается сиротой маленький ребенок, которого на воспитание берет мама погибшего героя. С причудливостью, но без души – таково наше мнение. И вообще мы удивляемся, отчего нам его рекомендовали друзья, и почему к нему такое внимание прессы.
Женечка обычно ходит в городе в длинной, песочного цвета юбке, шелковистой узорчатой маечке и бордовой кофтенке поверх нее. Совершенно худенькая, с отрешенным прозрачным личиком. «Не от мира сего» – так отзывается случайно повстречавшаяся нам наперсница по курсам французского языка Франя. Иногда мы тихо нежимся на скамейке в Оранжери. (Выходные мы проводим дома – в парке слишком многолюдно.) Но чаще Женечка выходит побегать по парку вечерами, когда совсем стемнеет, – Женечке не хочется никого видеть. У Женечки есть свое измерение бега, где единица – круг у павильона и широкая аллея вдоль пруда. Обыкновенно Женечка, вернувшись, докладывает, сколько кругов пробежала (чаще всего шесть или семь), поощряя или порицая себя и объясняя причины в случае недовольства собой. «Как в раю», – вернувшись однажды с пробежки, отзывается Женечка. В парке горели фонари, подсвечивая диковинные деревья, из павильона доносилась музыка.
Вспоминаются слова Цветаевой из письма Л. Е. Чириковой: «Я увидела фонари, там, во время какой-то прогулки с вами, и цепочка фонарей всегда мне напоминала бессмертие».
…вначале, когда мир был молод, существовало множество мыслей, но правды как таковой не было. Человек выработал правду сам, и каждая составлялась из множества неясных мыслей. Повсюду в мире были правды, и все они были прекрасны. Там была правда девственности и правда страсти, правда богатства и нищеты, бережливости и транжирства, легкомыслия и самозабвения. Сотни и сотни правд, и все – прекрасные.