Все так умирают? полностью

Мы в Коктебеле. Женечке четыре годика, она пухленькая, с персиковым личиком. Живем в крошечном сарайчике, одном из многих в огромном дворе с бессчетным числом курортников. Женечка поначалу боится моря, потом привыкает – резвится, плещется. По вечерам выходим на крутой берег, слушаем музыку ветра и моря. Однажды, лежа в кроватке, Женечка проливает свой ежевечерний стакан кефира. И в ответ на мой неправедный гнев (хозяйку не найти, белье не поменять!) с поразившей меня мудростью, кротко призывает: «Забудь, мама!» Прости меня, Женечка, прости маленькая, я не забыла твою кротость, твою мудрость, твое умение прощать, твое великодушие. Перед отъездом сидим в феодосийском городском парке и угощаемся копченой мойвой. Синевато-серый вечерний свет. Замирает дневная жизнь парка с детьми, качелями, велосипедами; нарождается вечерняя – взрослая, заманчивая, как всякая чужая жизнь.

Вот мы вторично в Коктебеле. Женечке двадцать лет. Она тоненькая, стройная, прелестная. Подъезжаем к квартирному бюро: здесь толпа, август – разгар сезона. Женечка оставляет меня на чемоданах, а сама отправляется на поиски жилья. Женечка – ведущая, Женечка – опора, с этого все и началось, и стало уже неизменным в нашей жизни. Впрочем, нет, началось это много раньше. В одном из своих писем в пионерский лагерь я благодарю Женечку, которой в ту пору десять лет, за житейский совет и прошу разрешения и дальше обращаться к ней за советами.

В то коктебельское лето мы купались до одурения, радостно впитывали литературно-исторические токи, исходившие из дома Волошина, а взобравшись на гору к его могиле, были потрясены игрой света и тени на разбегающихся ящерицами во все стороны холмах. Мы плавали на катерах в Судак, в дельфинарий, на биостанцию, вечерами ходили в кино, сидели у моря, прогуливались по набережной. Однажды Женечка стремительно кинулась к выброшенному волной утопленнику – помочь, откачать, тогда как многие курортники поспешно ретировались. Разыскали мы тот сарайчик, что приютил нас много лет назад, и поклонились ему. Привожу фрагмент Женечкиного письма моему брату о той поездке:

Дорогой Саьиа, не хотелось посылать Вам письмо без летних фотографий, их делали целый месяц, а они оказались постыдными. Особенно обидно из-за той с «гениальной» композицией: Вы с отцом и мама в зеркале. Так что к ORWO больше не прикоснусь и Вам не советую. Я явно уже опоздала с рассказом о Коктебеле (еще бы, мама пишет куда регулярнее!) But anyway.

Там очень вкусные персики! И первые несколько дней они были нашей основной пищей. Вообще оказалось, что Прибалтика не единственное хорошее место для отдыха: в Крыму тоже красиво, есть море, по которому можно плавать (мы покорили Генуэзскую крепость и насладились очень «ароматным» представлением в дельфинарии, где несчастное животное за скудную подкормку выделывало весьма убогие трюки, выслушали на той же биостанции страшно интересную лекцию про богатую крымскую растительность и горные породы, из которых состоит Кара-Даг, но главное открытие – потрясающая красота Нового Света), вкусно и тепло <…> А ваши фотографии получились лучше, – сказываются умения профессионала (не дают мне покоя эти фотографии), – но в любом случае, надеюсь, будет приятно.

На обратном пути опять пленились Феодосией, ее нарядными курортными проспектами с бесчисленными фонарями и фонтанами, но пуще – ее глухими, поросшими лопухами улочками с трепещущими тополями. Мой тайник, секретик, заповедник – рюмочка с коктебельскими камушками, собранными Женечкой и привезенными в Москву втайне от меня, по приезде стремительно вставшая на окне возле моей кровати. Боль моя, кровь моя, кровиночка, девочка, девочка, самая любимая, единственно любимая. В рюмочке плещется море, камушки подвластны морским приливам и отливам, рюмочка собирает льющийся из окна свет – дробимый, множимый камушками, наполняется им, дарит его мне, бери сколько можешь.