Мама очень переживала, как у него все сложится в жизни. Я, прилежная, старательная, по-детски тщеславная, посещающая всяческие кружки и наделенная крепким здоровьем, казалась маме более благополучной и не внушала особых тревог за свое будущее.
Безмерно любя маму, я втайне от самой себя могла надеяться, что когда-нибудь дорасту до маминого великодушия, доброты, терпимости, всепонимания. Мы все-таки были с мамой похожи: слабые, нерешительные, прячущиеся от жизни в страдание, но ясности и доброты в маме было больше.
Женечка же как-то вдруг, внезапно, лет в четырнадцать, переросла меня во всем, мною заведомо ценимом, и во всем, что оценить во всей мере в силу своей малости я не в состоянии, так что я могла только любоваться и преклоняться перед нею, и быть своей дочке дочкой. В моей любви к маме много жалости, сочувствия, а в любви к Женечке – восхищения и поклонения.
Главный наш конфликт с мамой в детстве был из-за рыбьего жира, который меня заставляли пить каждое утро. Он считался в те годы панацеей от всех болезней, а я его на дух не переносила, а выпив, уходила в школу заплаканной и с обидой в сердце. К тому же была я в ту пору весьма тщеславной, старалась во всем быть первой: в учебе, танцевальных, спортивных и музыкальных занятиях, и бедной маме приходилось меня утешать, когда я не дотягивала до первенства. Помню свои слезы из-за капроновых лент, которые мама не сумела ко времени приобрести, и ходила я с обычными – атласными.
Я рассказывала маме про мои дружбы, мои ссоры и примирения. Должно быть, этими своими глупыми страданиями и необязательными, отрывающими меня от мамы отношениями я ее немало мучила, а ей и без того хватало мучений в большой, далеко не мирной, а если попросту – конфликтной семье.
И было время, отнятое, украденное у болеющей уже мамы и у самой себя и проведенное с кем-то другим, пусть и замечательным, но не столь ведь дорогим. Конечно, я не отдавала себе отчета в маминой уязвимости, но страх за нее был главным чувством в моем детстве. Если бы меня кто-нибудь спросил тогда, чего я в жизни больше всего боюсь, я бы, не задумываясь, ответила: «Боюсь, что мама умрет».
Помню наш с мамой внезапно возникший разговор о поэзии. Читала я обычно много, но стихами тогда совершенно пренебрегала. Мама прочитала вслух какое-то (увы, не помню какое) поразившее ее стихотворение и произнесла тихо: «Разве прозой такое выразишь?»
В последние два года у мамы часто болела голова, это было уже проявление смертельной болезни, еще не распознанной – рака почек. Брат, как будто ненароком, унимал мамину душевную муку, а я все целовала ее чистое, правильное, красивое лицо – глаза, лоб, брови, и мама уверяла, что ей становится легче, боль стихает.
Узнав про свою болезнь, мама благодарила Бога, что это случилось с нею, а не с нами. Своей болезнью – как чувствовала мама – она спасала нас с братом от такой участи, не зная, что для меня это было бы счастьем. О той участи, что постигла нас с Женечкой, мама знала не понаслышке: у ее мамы, бабушки Ани, сначала умерла младшая дочь, а теперь вот умирала мама. «Гений ранней смерти» – так об этом у Цветаевой.
Мама легла в больницу на операцию, а мы с братом отдыхали на даче в Звенигороде. Это было для мамы свято – наш летний отдых, свежий воздух, все, что шло на пользу нашему здоровью, оберегало наш покой. Последняя наша встреча была в больнице двенадцатого августа 1962 года. Я, тогда шестнадцатилетняя, сидела у мамы на коленях. Мы плакали. Мама все знала и прощалась, а я, оберегаемая мамой, не знала ни о диагнозе, ни о предстоящей операции и почему-то понимала: больше не увидимся.
Мама умерла на второй день после операции – 23 августа – отказало измученное сердце. То испепеляющее горе было чистым. Да, в нем была вина – моя, наша, но в нем не было примеси недоверия, ненависти. Я искала помощи у людей, я ее находила. И еще – мы с мамой были похожи, я могла отождествлять себя с нею. Я не умела искать маму где-то в вечности, но я умела видеть себя ее ростком, продолжением, себя видеть мамой, а маму – собой, и находить в этом какое-то утешение, нет, не утешение – возможность жить.
Моя нежная печальная мама, прости меня, я освободилась от ненависти к тебе, я снова люблю тебя.