– Но… как? – прошептала Сара. – Как получилось, что тебя никто не видел?
– Меня видели многие, но они не знали, кто я такая, – улыбнулась Лили. – Меня не представили этим людям как твою маму. Фрэнк назвал меня сестрой или кем-то еще, и мне дали билет. Если бы какой-то мужчина сидел в одиночестве на школьном спектакле, может быть, кто-то и удивился бы, но на меня никто не оглянулся.
Сара вынимала из коробки одну вещь за другой: программку с ее первого (и единственного) танцевального концерта; фотографию со спортивного фестиваля, где она, с серебряной медалью в руке, хмуро сверлила взглядом девочку, прибежавшую первой; жетоны со следующих фестивалей; жалкие обломки керамики, вероятно изготовленной Сарой…
– Ты приходила туда ради этого хлама? – спросила она Лили, но та отвела взгляд, и лицо ее было искажено болью.
– Твой отец сказал, что не может позволить, чтобы я присутствовала в твоей жизни, но не станет мешать мне следить за тем, как ты растешь. Он разрешал мне приходить куда угодно.
И тут Сару осенило.
– Он все это время знал, где тебя найти? Должен был знать, чтобы сказать тебе, где меня можно увидеть.
– Когда как. Не хочу, чтобы ты думала, будто я всегда была здесь. Это не так, Сара. Я годами разъезжала в свое удовольствие по всей стране то с одним цирком, то с другим. Некоторые из этих фотографий я сделала сама, другие мне подарил твой отец. Я не пытаюсь изображать твоего ангела-хранителя, постоянно наблюдавшего за тобой. Я ничем не лучше тысяч оставивших семью отцов со всего мира.
– А ты никогда не задумывалась, смогу ли я справиться с этой правдой? Может быть, когда мне было двадцать, двадцать пять. Тридцать. Когда умер папа.
Сара швырнула на пол фотографии, которые сжимала в руках так крепко, что измяла их.
– Я достаточно увидела и услышала о тебе за все эти годы, чтобы понять, что ты не примчишься ко мне с распростертыми объятиями, – хмыкнула Лили. – Я трусиха, Сара, и всегда такой была. Я завернулась в слова «скиталица» и «свободная духом», но уже много лет нигде не скитаюсь. Я постарела и осела на одном месте, хотя могла бы это сделать и пораньше. Дело в том, что я не умею справляться с ответственностью. Бегу от нее. Убежала от материнства и не могла остановиться, пока не оказалась здесь. Я боялась даже после того, как убили Фрэнка. Боялась, что в ту самую минуту, как ты узнаешь обо мне, я перестану быть любимой матерью, так рано и трагически погибшей, а стану тем, кем и была на самом деле – трусихой.
Сара смотрела на воспоминания о целой жизни, сложенные в картонную коробку из магазина «ИКЕА». Ей хотелось разорвать их, бросить в огонь и увидеть, как сгорает дотла фальшивое материнство Лили. Потому что это и была фальшь, подделка. Ни на одной из этих фотографий она не была сопливой, заплаканной, с красным лицом и содранными коленками, не выливала любимый папин одеколон в миску с цветами и травой, объявляя полученный результат «духами», и ее не ловил Мак, когда она пыталась сбежать из дома на свидание, выскочив из окна. Эта была коробка с пустышками, банальностями, отредактированное взмахом волшебной палочки детство. Разве сидела Лили в приемном покое, когда Сара свалилась с дерева, спасая соседскую кошку? Или, может быть, смотрела из кабинки диджея, когда Даррен Лейн с друзьями напал на нее пятнадцать лет назад? Нет.
– И все-таки ты осела неподалеку от меня и папы, – сказала Сара, сама раздосадованная прозвучавшей в голосе ноткой надежды.
– Куда бы я ни отправлялась, меня всегда тянуло к вам двоим. Жаль только, что мне не хватило смелости признать ошибку и вернуться к тебе раньше. К тебе и Джулии.
– А как Джулия узнала, что ты ей не кузина?
– Наверное, ей рассказала няня после похорон тети Джин. Она разыскала меня и задала немало вопросов. Мы с ней поладили. Уверена, она бы и тебе понравилась при других обстоятельствах. Она хорошая девочка и очень веселая.
«Хорошая девочка»? Неужели Лили не знает, на что способна Джулия?
– Она психопатка, – отрезала Сара.
– Нет, она не психопатка, – нахмурилась Лили. – Да, она другая, но…
Позже Сара гадала, что заставило ее так ответить. Возможно, зависть к Джулии, которую так защищала Лили, или гнев, накопившийся с того дня, когда выяснилось, что их разлука была осознанным выбором матери, а ей самой пришлось расти без женской помощи, необходимой, чтобы разбираться с месячными, бойфрендами, гормонами или прическами. Скорее всего, и то и другое сразу.
– Другая? – выплюнула она, словно это слово оказалось горьким на вкус. – Другая? Твоя бесценная доченька хладнокровно убила двух человек в Брайтоне в начале этого года. А потом – моего папу. Джулия не просто другая, Лили. Она – убийца.
– Черт возьми, Джером, что с тобой стряслось? – взорвалась хохотом Тэсс, когда они сели в машину. – Эта жестянка только утром выехала из гаража, а теперь ее придется дезинфицировать, чтобы вытравить запах!
