Она ушла вниз внезапно и резко, неожиданно для себя. Только что она видела перед собой лицо Ксюши – и вот перед глазами уже зеленая вода, через которую с трудом пробивается солнце. Леночка дёрнулась вверх, судорожно колотя ладонями, забыв все, о чем ее учили в бассейне. Ей удалось на несколько секунд вырваться на поверхность, нашарить взглядом светлую головку дочери на фоне мускулистого темного плеча, и океан вновь сомкнулся над ней. Леночка судорожно вдохнула, и вода хлынула в неё, распёрла грудную клетку, обожгла лёгкие. Леночка закашлялась, ее вырвало, а потом она снова вдохнула воду, еще и еще. В груди будто бы развели огонь, он полыхал в горле, в легких, даже в желудке. Леночку скрутила судорога, выламывая суставы и растягивая мышцы, к правой ноге словно прицепили пудовую гирю, от левой по телу пополз колючий холод. Леночка раскрыла рот и хрипло каркнула в океан, пуская пузыри, теряя последний воздух.
А зачем стало почему-то очень легко. Леночке даже показалось, что она видит совсем рядом с собой белокурую головку дочери. Она протянула руку, но коснуться Ксюшиных волос не смогла и, надломившись, пошла ко дну.
«Бить в нос, – мелькнул у Бренды в голове когда-то услышанный по “Дискавери” совет. – Бить в нос или выдавливать глаза». Акула скользила рядом – немая, величественная тень, искренне равнодушная ко всему и фальшиво равнодушная к Бренде.
Бить! Резко, со всех сил, бить в эту тупорылую морду, бить, как она била в нищем бруклинском детстве, выбивая дворовым парням молочные зубы и насаживая фингалы и гематомы. Бить всем телом, с разворота, бить всей собой, всей Брендой!
Когда акула развернулась и приблизила морду так, что можно было заглянуть в пустые, ничего не выражающие глаза, Бренда ударила.
Она не сломала кисть и даже не вывихнула ее – не потому, что тело забыло, как нужно ставить удар. Она попросту промахнулась. Кулак скользнул по краю акульей морды и взорвался в воде кровавым облаком – шершавая шкура, как наждак, содрала кожу до мяса, до нервов, до белых костей.
А потом акула схватила Бренду ниже локтя и потащила вниз. Как Зед когда-то. Только на этот раз хватка не разжалась.
Ещё немного. Совсем немного, чуть-чуть! Корпус катера береговой охраны стремительно нарастал, Циля Соломоновна уже ясно видела суетившихся на палубе моряков. Шлюпку, что те сноровисто спускали по тросам с правого борта. Сотня метров, может быть, полторы.
Сил не осталось. Их не осталось совсем. Краем глаза Циля Соломоновна видела плывущего в трёх десятках метров по левую руку Абрахама. Видела осиротевшую малышку, которую тот прижимал к себе. А потом она увидела и плавник.
Акула догоняла Цилю Соломоновну, но в десятке метров от неё внезапно ушла под воду и секунду спустя появилась вновь. Циля Соломоновна охнула. Она поняла: не прельстившись костлявым, иссохшим старушечьим телом, акула описала полукруг и теперь, развернувшись, пошла на Абрахама.
Сил не осталось, но Циля Соломоновна нашла их в себе, а может быть, силы дал протянувший руку с небес Игорь Львович. Она нырнула, резко, стремительно, так, как ныряла в детстве. Рывком всплыла на расстоянии вытянутой руки от тупой равнодушной морды.
– Мамэлэ! – успела услышать Циля Соломоновна отчаянный, захлёбывающийся горем и бедой крик. – Мамэлэ-э-э-э-э…
Сейчас будет больно, подумала Циля Соломоновна. Но боли почему-то не было. Она даже не почувствовала, как умерла.
Капитан катера береговой охраны Израиля принял на руки заходящийся криком свёрток в насквозь промокшем, разбухшем от воды детском одеяльце.
Здоровенный, шоколадного цвета марокканский еврей-сефард шагнул с трапа на палубу. Не устояв на ногах, упал на колени. Матросы поддержали его под локти, кто-то поднёс стопку со спиртным.
– Переодеть, – бросил капитан, протянув чудом уцелевшего младенца помощнику. – Отогреть, живо! Ты кто? – обернулся он к сефарду.
– Старший сержант парашютно-десантной бригады «Цанханим» Абрахам бар Шимон.
Капитан вытянулся, уважительно склонил голову.
– А девочка? – кивнул он удаляющемуся помощнику вслед. – Кто она?
Абрахам вскинул на капитана взгляд, секунду помедлил.
– Моя дочь Ксения бар Шимон.
В открывшийся люк было видно серую полосу космодрома, отрезок неба цвета баклажана, и желтоватые шевелюры облаков.
Мерный шум двигателей глушил доносящиеся снаружи крики – пеоны споро разгружали вещи Гийома и Лайны, весело переговариваясь.
– «Новый мир. Закатное солнце, чувство голода, в знании – боль», – процитировал высокий мужчина, выходя из челнока.
– Бриан Джеймс, седьмой катрен, свиток «Миры», – изящная маленькая женщина ступила на раскаленный бетон, жмурясь на непривычно яркое светило. – Не худшее из него, братец.
Космодром на Беатриче не отличался от стандарта, принятого в сотнях других обитаемых миров – невысокое блочное здание администрации, полтора десятка челноков на бескрайнем поле, в основном стареньких и невзрачных, да тридцать-сорок пеонов, незаметно-привычных в постоянной суете.
