На секунду Леночка потеряла сознание, обмякнув и склонившись на сторону, но очередной Ксюшин стон и судорога маленького тельца привели ее в себя.
Самолёт бился, будто дикий зверь, пытающийся вырваться из силка. Стало неимоверно трудно дышать, затем навалился холод, но Леночка уже не чувствовала ни мороза, ни удушья, ни боли. Ее мир сузился до точки, в которой находились двое – она и Ксюша. Все остальное перестало иметь какое-либо значение.
Изо рта и носа у Леночки бежала кровь, но утереться она не могла – обеими руками прижимая к себе Ксюшу, лишь раз за разом бессильно сплевывала куда-то в сторону.
Вцепившись в кресельный подлокотник и подвывая от боли, Муслим аль-Азиз молил Аллаха поскорее принять его в рай. Но Всевышний не спешил почему-то: рая не было, напротив, вокруг Муслима ярился и бушевал Джаханнам.
Самолёт кренился, проваливался, падал, выправлялся в падении, кренился и падал вновь.
Сутулый мужчина в двух рядах от Муслима хрипел, хватаясь руками за горло. Его лицо побагровело, голова запрокинулась, а ноги дергались, словно их хозяин вздумал сидя потанцевать. Затем хрип перешел в сип, в неразборчивое бульканье, и мужчина затих, перевесившись через подлокотник. Его голова моталась в такт тряске из стороны в сторону.
Выгнулся дугой, ударив пятками себя по затылку, младенец. Вывернулся из рук матери, упал головой вниз и затих. Мать с воплем подхватила его и стала трясти, словно не замечая серовато-розового пятна на ковровой дорожке.
Из салона бизнес-класса на четвереньках выползла женщина. Белый, расшитый шёлком жакет замарался кровью, ею же были налиты глаза, ослепшие, посечённые разлетевшимися стёклами очков. Передних зубов у женщины не было, во рту дрожал малиновый распухший язык. Женщина выла – по-волчьи, утробно, безостановочно, и пальцами с острыми наманикюренными ногтями раздирала себе лицо. Расхристанный, с бешеными глазами подросток привстал с кресла и пинком в голову отшвырнул женщину назад в бизнес-класс.
Самолёт трясло, мотало из стороны в сторону, швыряло в воздушные ямы. Крепления ремней безопасности трещали от натуги, люди цеплялись побелевшими пальцами за подлокотники, но болты не выдерживали, кресла одно за другим рассыпались, распадались на части.
Дробились кости, крошились зубы, по салону полз едва уловимый запах мочи. Муслиму аль-Азизу было больно, отчаянно больно, и он не сразу понял, что означает наступившая вдруг тишина и властный, громкий, пронзающий эту тишину голос.
– Приготовиться к посадке на воду! Спасательные жилеты! Немедленно! Приготовиться к посадке на воду!
Тряска унялась, вместе с ней унялась боль, и Муслим пришёл в себя. Застыв, он в отчаянии смотрел, как рушится, распадается дело его рук. Как переступившие уже порог Джаханнама неверные готовятся унести ноги. А потом Муслим опустил взгляд и увидел в двух шагах от себя пистолет. Это был явный знак свыше. Муслим аль-Азиз вознёс хвалу Всемогущему, рванулся вперёд и схватил рукоятку. Великий в своём милосердии Аллах предоставлял правоверному ещё один шанс.
Выстрел – и рухнул лицом вниз раскосый азиат с пробитой грудью. Ещё выстрел – во лбу у круглолицей девчонки с косичками распустился алый цветок. Ещё один – ничком повалился бородатый, с завитыми пейсами старый хасид.
Муслим захохотал и прицелился в бывшую соседку – блудливую девку с залитым кровью смазливым лицом и пищащим ублюдком на руках. Но не выстрелил, потому что уловил краем глаза резкое движение слева. Муслим рывком обернулся, от неожиданности у него отпала челюсть. Морщинистая, с жёстким и злым лицом старуха в чёрных одеждах наводила на него ствол.
«Смерть, – в последний момент осознал Муслим. – Сама Смерть наконец-то пожаловала за мной».
Больше осознать он ничего не успел. Вознести хвалу Всевышнему не успел тоже.
Циля Соломоновна, единственная из всех пассажиров, хладнокровия не потеряла. Смерти она не страшилась, ни на йоту, ничуть. Венозная старушечья рука осталась тверда, и Циля Соломоновна всадила арабскому негодяю пулю между бровей. Не дрогнула рука, и когда ствол переместился вправо, на трудно копошащегося в проходе сексота – мерзавца-вертухая, с которого всё началось. Не раздумывая, Циля Соломоновна пристрелила вертухая из его же оружия и, наконец, отбросила пистолет.
– Абрахам! – рявкнула она. – Абрахам, твою мать!
Задыхающийся, хрипящий в соседнем кресле сефард встрепенулся, подался вперёд.
– Жилет, сынок! Надевай жилет! Живо, чёрная твоя жопа!
Сефард истово закивал, выдернул из-под кресла ядовито-жёлтый спасательный жилет.
– Сперва ты, мамэлэ.
– Надевай, сказала! Я потом.
Самолет еще держался. Взрыв раскурочил багажный отсек и пробил фюзеляж, превратив часть салона в подобие бойни – но самолет еще держался. Люди вопили, орали, матерились, читали молитвы, прижимали к груди детей, бились головами о кресла, рвали друг у друга из рук спасательные жилеты – но самолет держался.
