До последнего держалась и бортпроводница Мириам Ковальски. Зашибленная рухнувшим контейнером конвекционной печи, с поломанными рёбрами, порванными сухожилиями и вывернутыми суставами она ещё осознавала себя, когда пыталась уцепиться за края раскроившей брюхо хвостового отсека трещины.
Мириам была чуть-чуть, на дюйм-другой полнее, чем того требовали стандарты авиакомпании, но умело скрывала полноту под шитой особым покроем формой. Ширину трещины ей, однако, было не обмануть. Сначала Мириам застряла в ней, как чересчур набрякшая пробка, но трещина всё ширилась, раздавалась, распахивалась. Сила тяжести выдавливала бортпроводницу наружу, медленно, по чуть-чуть, сдирая с тела кожу, как старый чулок. Мириам так и упала в море красным, сочащимся кровью и сукровицей комом, мало уже походившим на человека.
Кровь окрасила воду. Она стала призывом для хозяев этих мест.
Аварийный выход, который в обычное время казался таким большим, сейчас был слишком мал для всех, кто пытался вырваться из самолета. Аварийную дверь левого борта заклинило в середине проёма, дверь правого не открылась вовсе. Уцелевший бортпроводник, бессильно размахивая руками, пытался регулировать напор рвущихся наружу пассажиров. Он истерично выкрикивал что-то про женщин и детей, но опрокинулся навзничь после прямого в лицо и в считаные мгновения был затоптан.
Те, что оказались спереди, пытались теперь прорваться к спасительному отверстию, но сзади на них давили десятки таких же желающих. Первыми смяли опрометчиво сунувшихся вперед женщин, потом – самых слабых или самых вежливых из мужчин.
Так продолжалось до тех пор, пока, закатав рукава и намертво зажав в сцепленных ладонях «Глок», в проёме не встал здоровенный сефард. Первый же сунувшийся вне очереди, откатился назад после удара ногой в живот. Второй и третий, попытавшиеся оттолкнуть незваного регулировщика, получили рукояткой по почкам. Следующий, размахивающий кулаками и пинками пробивающий себе дорогу, успокоился, когда в дюйме от его виска пронеслась пуля.
Сефард продержался минут пять-шесть, потом обезумевшие пассажиры совместными усилиями вытолкали его наружу и сбросили в воду. Но за эти минуты из тонущего самолета успели выбраться практически все женщины. Некоторые из них были с детьми, а некоторые ещё не могли понять, что прижимают к себе мертвое тельце. Вслед за женщинами успели выбраться на крыло несколько стариков и подростков, а потом толпа вновь сомкнулась, наглухо закупорив единственный шанс на спасение.
Самолет так и затонул с ними, вопящими, бранящимися, обезумевшими, превратившимися в живую пробку.
Бренда очнулась в воде, кашляя и захлебываясь, в соплях и слюнях, полуослепшая и полуглухая. В голове гудело, тело кололо иглами, как после долгого онемения, перед глазами стоял кровавый туман. Бренда поднесла руку к лицу, пытаясь сфокусировать взгляд. Пальцы показались ей перетянутыми нитками кровяными колбасками – сосуды полопались, превратив ладони в сплошные гематомы. Бренда опустила руку в воду и попыталась сделать гребок.
Плавала она скверно, по-собачьи – держаться на воде ее учил Зед, но эти уроки длились недолго: тонкие веревочки бикини и слишком узкие его плавки не способствовали концентрации внимания. Тем не менее, Бренда плыла, упорно плыла от самолёта прочь, выкладываясь, отдавая последние силы. Горькая вода заливала горло, обжигала его, словно горячий песок. Потёкшая тушь разъедала глаза, шумело и давило в ушах. Поодаль, взбивая пену, метались и возились люди, но Бренда не различала лиц, они слились для нее в единое месиво.
Вдали, милях в шести или, может статься, в семи виднелась тонкая кромка берега. От него к месту крушения, рассыпавшись веером, спешили чёрные точки – то на полном ходу приближались спасательные суда. Бренда плыла – ей очень, очень, очень хотелось жить.
Черт с ним, с замужеством, пропади они, эти крысиные гонки за женихами. Она уйдет в миссию, поедет волонтером в жопу мира, даст обет безбрачия, будет лечить от СПИДа черномазых детишек, ухаживать за ссущимися под себя стариками: что угодно и как угодно, Боженька, только бы жить!
Мимо Бренды, вытянув в струну костлявое долговязое тело и загребая ровными уверенными движениями, проплыла старуха с жёстким, морщинистым лицом и цепким взглядом.
«Чтоб тебе, старая манда, сдохнуть, – прокляла старуху Бренда. – Чтоб тебе потонуть. Сдохни, сука, твой срок давно уже вышел. Сдохни в аду – и я тогда выживу».
Словно услышав ее мысли, старуха обернулась и махнула рукой, будто приглашая следовать за собой в ад. Бренда беспомощно плеснулась, запуталась в спасательном жилете, хлебнула воды носом и ртом, закашлялась.
Старуха удалялась. Бренда вновь прокляла её, а секунду спустя увидела стремительно разрезающий воду акулий плавник.
