Степь влажно и тяжело дышала, над нею в дрожащем теплом воздухе стлался легкий парок. Он то поднимался вверх, повинуясь идущим от проснувшейся земли властным весенним токам, то снова опускался, касаясь выцветшей изломанной стерни и рыхлых земляных комьев.
— Скоро весна, — задумчиво проговорил Калмыков. — Соскучились по земле люди.
— До сих пор мы не сумели дать землю горскому крестьянству, — подхватил Ахриев. — Если мы хотим, чтобы нам поверили, надо покончить с земельным вопросом раз и навсегда… Раздадим землю — завоюем доверие. Не иначе.
— Вопрос о земле мы у себя давно подняли, — отозвался Бетал. Он понимал, что земельная проблема сейчас больше других волнует Чоха Ахриева; потому что в Чечне и Ингушетии все оставалось по-старому. — Мы отняли у своих князей и коннозаводчиков Зольские и Нагорные пастбища. И пусть не сомневаются — доберемся и до их участков.
— Муртазово, — сказал Палавандашвили, выглянув в окно.
— Здесь белые, — обеспокоенно заметил Ахриев. — Что будем делать? Как нам перехитрить эту собачью свору?
— Покажи мандат, что ты член Терского Совнаркома, окажут тебе великие почести, — мрачно пошутил Калмыков. — А ведь дело наше — дрянь, посмотрите…
Поезд медленно подходил к станции. По обе стороны состава стояли солдаты.
— Да, кажется, влипли, — Ахриев инстинктивно отпрянул от окна.
Палавандашвили достал наган, покрутил барабан, пересчитав патроны.
Поезд плавно остановился, На перроне послышались голоса, шум. И чей-то резкий, металлический голос: «Документы! Извольте предъявить документы!»
К Беталу подошел проводник. По его лицу было видно, что он хочет что-то сказать, но не решается.
— Что случилось? — спросил Калмыков.
Проводник замялся, еще раз пристально оглядел всех троих.
— Они ищут какого-то Калмыкова, — тихо сказал он.
Бетал поднялся, переглянулся с товарищами.
— Нас ищут.
Проводник кивнул, как будто он в этом и не сомневался, и, ничего не объясняя, тихо буркнул:
— Идите за мной. Быстро.
Он впустил их в свое маленькое купе.
— Сидите здесь. И не дышите.
Щелкнул ключ в замке, и они остались втроем.
Купе было узким и тесным. Даже маленький Ахриев испытывал неудобство, не говоря уже о рослом и грузном Палавандашвили, втиснувшемся в угол возле самого окна.
Ахриев шепнул:
— Отодвинься от окна!
— Ты что? Совсем душа, в пятки ушла? — попытался сострить грузин.
— Если по правде, то болтаться на виселице я не хочу Нахожу что занятие не из приятных!
В этот момент возле самых дверей купе раздался тот же окрик.
— Документы!
Загрохотали тяжелые солдатские сапоги. Трое друзей притих ли Палавандашвили отстранился от окна и осторожно задернул его шторкой.
— Документы!
— Ваше высокоблагородие, — послышался чей-то глухой голос возле самой двери в купе, — когда же, наконец, перевешаете вы всех этих христопродавцев-большевичков? Хоть поезда будут ходить по-божески…
Бетал вздрогнул, узнав голос проводника. «Продал, сволочь!» — мелькнуло мгновенное подозрение.
Он выхватил маузер, спрятанный под шинелью. Ахриев и Палавандашвили приготовили револьверы.
— Не беспокойся, — услышали они ответ. — Очень скоро, скорее, чем ты думаешь, братец, мы покончим с большевиками. И поезда будут ходить по-божески.
— Дай господь, ваше высокоблагородие, дай господь…
— Ни одной собаки в живых не оставим, — продолжал все тот же отрывистый, резкий голос, принадлежавший, по-видимому, человеку, который проверял документы у пассажиров.
— Надеемся, ваше высокоблагородие. Россия на вас полагается!
— Кто-нибудь выходил из этого вагона после Владикавказа, любезный?
— Многие выходили. И садились.
— Может, видел троих: один кабардинец с узкими глазами, лицом слегка на калмыка смахивает, другой невзрачный, худой. А третий — великан. Грузин. Не запомнил таких?
— Не видел, ваше высокоблагородие.
— Комиссары… — в голосе белогвардейца послышалось злобное сожаление. — Члены Терского Совнаркома…
— Если б видел, собственными руками предал бы их правосудию, ваше высокоблагородие, — подобострастно отвечал проводник. — Но такие в мой вагон не садились.
— Документы!
Сапоги зашаркали по проходу и удалились. Вскоре раздался пронзительный свисток паровоза, и поезд тронулся. После того как он отошел от станции версты две-три, проводник открыл кyne. И перекрестился.
— Слава богу! Пронесло, — так же хмуро, как прежде, сказал он.
Бетал бросился его обнимать.
— Не надо! Ну что уж… Разве ж я… Если не мы все… народ, значит, то кто же вас охранять будет?..
— Дай бог тебе счастья, — сказал Калмыков.
— Спасибо, генацвале, — добавил Палавандашвили.
— Если бы не вы… — начал Ахриев.
— В Котляревке тоже белые, — перебил проводник. — Вам туда нельзя.
— Знаем, спасибо.
— Перед Котляревкой поезд замедлит ход. Это специально для вас. Прыгайте. Я никого не видел, и вы меня не видели!..
Не доезжая до станции, поезд действительно замедлил ход. Покинув состав, они обошли Котляревскую стороной, потеряв несколько часов, и на полустанке Шардаково сели в поезд, следовавший в Нальчик.
По дороге, уже в Докшукино, выяснилось, что Нальчик тоже занят белопогонниками.
