— Я решила сменить место жительства, уехать из большого города. А в маленьких городах нет университетов, — сказала она отрывисто. — По сути, я перебралась туда, где нашла место.
— Не пожалели? Как вам Орвието?
— Чудесный город! — Пьера облегченно вздохнула, будто перевела наконец дух, и улыбнулась. — У меня правда не было особо много времени его изучить, несмотря на крошечные размеры. Первое время только и делала, что готовилась к лекциям. Хотя до университета я уже преподавала в лицее, но за два года успела отвыкнуть. Это две совершенно разные категории студентов.
— И с теми, что в лицее, работать гораздо труднее? — догадался я.
— Именно. В университет приходят уже взрослые люди, которые знают, чего хотят. Если, конечно, не брать в расчет тех, кого шантажом заставляют учиться родители. А в лицее учеба обязательна… И я преподавала именно у старших классов, а это еще и подростковый период…
— Да уж, нелегко вам… Знаете, когда директор назначила мне встречу с вами, я, признаться, испугался.
— Почему? — Она вскинула на меня свои серые глаза, и я буквально утонул в них. Они у нее были удивительного цвета: глубокого, темного, с ярко-желтыми бликами от горящих в зале ламп. Их взволнованный блеск вызывал у меня щекотание под ребрами.
— Я вспомнил свою профессорессу по итальянскому и латыни и содрогнулся. Если честно, я не любил эти науки, скучал на них страшно. И, разумеется, не доучивал. А она всегда задавала мне вопросы, куда более каверзные, чем всем остальным. Хотя, может, мне это только так казалось… Даже на последнем экзамене она спросила меня о влиянии д’Аннунцио на творчество Гоццано, а я от испуга забыл, кто это вообще такой.
Пьера тихо рассмеялась.
— Почему-то не представляю вас растерявшимся, — сказала она вдруг. Я удивился, и брови мои сильно изогнулись. Пьера улыбнулась еще шире и пояснила: — Вы не растерялись даже, когда я сообщила вам о проблемах сына. Другие родители обычно впадают в уныние и начинают паниковать.
— Ну, я был предупрежден директором. Успел впасть в уныние и запаниковать куда раньше.
— А я уж подумала, отца, который один вырастил троих детей, ничем не испугаешь, — усмехнулась она, а в глазах вспыхнуло непомерное восхищение, которое меня радовало и смущало одновременно.
— Ошибаетесь. Как раз неприятности у детей способны напугать родителей до полусмерти практически.
Официант принес «
— Я восхищаюсь вами… — проговорила Пьера тихо.
Я чуть не подавился, встретившись с ней взглядом. И неистово покраснел.
— Послушайте, Пьера, могли бы мы перейти на «ты»?
Пришла ее очередь смутиться и покраснеть.
— Я не… Не знаю, что ответить.
— Что вас смущает? Что вы учите моих детей? Так они и не узнают. Обещаю, что при них буду соблюдать приличия. А через несколько месяцев они и вовсе перестанут быть вашими студентами.
Она нервно хмыкнула. Мое желание сократить дистанцию явно вносило беспокойство в ее душу. Не ответив, она принялась за свое блюдо. Ну что ж, придется проявить настойчивость. Пожалуй, тему лицея и профессоров надо закрыть, чтобы никоим образом не напоминать о ее статусе. Личной жизни пока тоже лучше не касаться: как я понял, Пьера не хочет о ней говорить. Интересно почему? Несчастная любовь? Я был уверен, что она одинока. И даже предполагал, что эта смена места работы, желание уехать из большого города связаны с разочарованием в любви. Хм… Да еще эта боязнь сближения… Может, какая-нибудь история любви в университете? Надо будет спросить Иоланду. А вдруг она ее знает?
— Пьера, ты любишь искусство?
— Искусство? — Она подняла голову и растерянно воззрилась на меня. — Какое?
— Скульптуру, например?
— Ах… Да. Знаете… — она запнулась, заметив, очевидно, неприкрытый упрек в моих глазах. Потом глубоко вздохнула — и отпустила ситуацию. — Знаешь, в силу того, что я преподаватель итальянского и латыни, я через литературу невольно изучала и искусство. Конечно, мне хотелось увидеть своими глазами то, о чем вскользь упоминали великие писатели и поэты. Так часто бывало, что, оказываясь в подобных местах, я углублялась в изучение их истории. И в итоге пристрастилась, особенно к живописи. Что касается скульптуры, не скажу, что я великий почитатель, но хорошими тонкими работами способна восторгаться.
— Прежде чем я спрошу о твоих литературных предпочтениях, что скажешь, если я приглашу тебя в один крохотный музей, где выставлены чудесные скульптуры?
— О… Было бы интересно… — В глазах ее снова отразилось неимоверное волнение, и это меня очень заводило, вызывало переполох в груди и в голове заодно.
