Анна тоже нравится мне все больше, но в то же время я почему-то чувствую себя хуже. Мне потребовалось несколько бессонных ночей, чтобы разобраться в себе, и когда я нашел ответ, это было как удар под дых: если у Анны хватает духу, чтобы переплавить свои воспоминания об Элизе в музыку, значит, я должен сделать то же самое с воспоминаниями о Джулиане. Мы с Анной очень, очень разные, но оба тонко чувствуем, насколько глубока и резонансна скорбь. Что-то подсказывает мне, что трагические события, произошедшие в наших жизнях, могут стать основой для настоящего произведения искусства, чего-то неслыханного, особенного. Но даже по прошествии стольких лет от воспоминаний о Джулиане исходит радиоактивное излучение, и мне страшно подходить к ним слишком близко.
Я приглашаю Анну на мое «рабочее место» в парке, но прошу ее встретиться уже там, так что по дороге могу собраться с мыслями, не разговаривая ни с кем, даже с ней. Она выглядит встревоженной, когда выходит из машины. Я все еще точно не знаю, что собираюсь сказать. Ветер раскачивает деревья, и Анна плотнее закутывается в кардиган.
– Я должен тебе кое-что рассказать, – выпаливаю я, прежде чем успеваю струсить. На ее лице возникает выражение глубокой печали, и я догадываюсь, о чем она думает: что я собираюсь бросить наш проект.
– Нет-нет, это не то, о чем ты могла подумать, – говорю я, потирая ладони, чтобы согреть их. Сейчас уже прямо настоящая осень. – Это о Джулиане.
– Ох… – Она медленно опускается на камень, и в ее взгляде нет ни капли облегчения. – Лиам, тебе не обязательно это делать. Если не хочешь.
– Хочу.
Я тоже сажусь на камень и набираю в легкие холодного воздуха. У меня странное чувство, что я не меньше Анны жду того, что готово слететь с моих губ. Позже я не смогу в точности вспомнить свои слова, потому что воспоминания подобны воде, вытекающей из решета во всех направлениях сразу. Но сейчас я знаю, что рассказать ей о Джулиане.
О том, что в больничных комнатах ожидания, где я провел столько времени, кондиционеры всегда включены слишком сильно. О, я стал знатоком помещений, предназначенных для ожидания: от великолепной игровой зоны в окружной детской больнице в часе езды от нашего дома до уютных комнат с плюшевыми креслами и свежими журналами при кабинетах различных специалистов, от просторного зала в лечебном центре, где было бы совсем скучно, если бы не медсестра по имени Шарлин, которая хранила коробку с трансформерами за своей стойкой специально для меня, до того последнего закутка в местной больнице. Все, что я помню о нем, – это жуткий холод и вендинговый автомат, на одном из держателей которого, зацепившись, висел пакетик с крендельками, манивший меня своей кажущейся досягаемостью. Мама всегда брала с собой мой рюкзачок с книгами, восковыми мелками, фруктовыми снеками и мистером Пипсом, но в тот раз мы уезжали из дома в спешке, и она его забыла. Я прождал там конец ночи и большую часть дня с одним родителем, а затем с другим, поскольку они поочередно уходили к Джулиану. Пару раз они уходили ненадолго вдвоем, попросив меня оставаться на месте, чего раньше никогда не случалось и потому напугало меня до чертиков. Но большую часть времени я просто дремал на коленях у одного из них, впадая в оцепенение, чтобы аккумулировать тепло, иногда чувствуя дрожь в их груди и понимая, что им тоже холодно.
А потом в середине дня приехала тетя Кэролайн и забрала меня, и я помню, какой невероятно теплой показалась мне ее кожа, когда она взяла меня на руки. «Мне жаль, жучок», – сказала она, уткнувшись мне в макушку, и я подумал, что ей жаль, что мне пришлось так долго ее ждать. Она отвезла меня к себе домой, к Элизе и Дэвиду и дяде Рику, и я не помню, когда именно и от кого узнал о том, что Джулиан умер.
Я рассказываю Анне о холодной комнате ожидания, но мне самому это кажется неправильным, я начал не с того: говорить о Джулиане только в момент его смерти – это то, что я терпеть не могу. Проблема в том, что у меня не так уж много конкретных воспоминаний о нем, если не считать тех нескольких случаев, когда он кричал на меня за то, что я брал его игрушки, или за то, что шумел или надоедал ему. Рассказывать об этом тоже было бы не совсем правильно, потому что Джулиан был обычно добр ко мне, и причина, по которой мне запомнились его гнев и раздражение, в том, что эти эмоции были для него нехарактерны.
Тогда я пробую другой путь. Я делюсь смутными воспоминаниями о том, как просыпался ночью от холода и прокрадывался через дверь в комнату Джулиана. Наши комнаты были смежными – на самом деле это была одна большая спальня, которую предыдущий хозяин дома по какой-то причине разделил на две, но в то время мне казалось, что попасть на другую половину – это все равно что оказаться в ином мире. Я забирался в постель Джулиана и согревался его теплом, которое шло от него, как от печки. Только гораздо позже я понял, что сильный жар был последствием лечебных процедур; меня же знобило из-за кондиционера, который родители включали на полную катушку, чтобы Джулиану было комфортнее.
