Он обычно спал крепко и даже не двигался, когда я забирался в кровать и сворачивался калачиком рядом с ним. Иногда он, правда, просыпался и, сонно улыбаясь мне, прижимался вспотевшим лбом к моему прохладному, а затем снова погружался в сон. Было бы здорово, чтобы в те моменты Джулиан мог о чем-нибудь поговорить со мной: рассказать историю или дать совет, как выжить в нашей чертовой дурацкой семье, будучи единственным ребенком. Но это, конечно, мои нынешние представления о Джулиане как о мудром старшем брате, каким он стал бы сейчас, если бы еще был жив. Тогда он был всего лишь испуганным одиннадцатилетним ребенком.
Я чувствую, как у меня сосет под ложечкой, словно при падении, и сломя голову несусь на скоростных санях по скользкой дорожке воспоминаний, одновременно обжигающе холодных и горячих: о кусочках льда, которыми я любил кормить Джулиана, когда он лежал в больнице, и о том, как он никогда от них не отказывался, независимо от того, чувствовал ли себя настолько плохо, что едва мог пошевелиться, или более-менее сносно; о дымящихся чашках чая, которые мама заваривала себе по ночам, горячих настолько, что они остывали на столе по двадцать-тридцать минут, прежде чем чай можно было пить, и о том, что с тех пор я больше никогда не видел, чтобы она пила чай; о невыносимой духоте на заднем сиденье автомобиля жарким летним днем и о том, как Джулиан учил меня уворачиваться от металлических частей ремня безопасности; о школьной поездке на каток в третьем классе и о том, как хорошо я тогда стоял на коньках, хотя до этого никогда раньше не выходил на лед, и как Брайс Пенске обозвал меня из-за этого феей, и я потом, сам не понимая почему, много лет избегал катания на коньках.
И вот я здесь, внизу этого бешеного спуска, все эти маленькие фрагменты воспоминаний привели меня сюда, и теперь я вижу, что ждало меня в самом конце. Тем летом мне было тринадцать. Родители снова, как и несколько лет подряд до этого, на целый месяц сняли коттедж на озере. Мне всегда нравились такие каникулы. Нравилось, что от многочасового плавания у меня разыгрывался зверский аппетит и я с удовольствием набрасывался на поджаренные на гриле бутерброды с сыром; нравилось, как мама, лежа в шезлонге на скалистом пляже, расслабленно читает, и то, как отцу иногда приходилось на несколько дней уезжать домой по делам. Но тем летом в воздухе витал дух противоречия. Мы с родителями все время оказывались в оппозиции друг к другу. Они придирались ко мне – я огрызался. Самые мелкие, безобидные вещи – моя стрижка, музыка, которая мне нравилась, футболки с группой, которые я купил на деньги, подаренные бабулей и дедушкой на день рождения, – становились полем битвы. Я не скупился на ответные удары и прицельно бил по всему, к чему мои родители относились благосклонно, включая наше совместное пребывание на озере. Я угрюмо слонялся по коттеджу, отказываясь купаться, жаловался на отсутствие приличной стереосистемы, засиживался допоздна, раздражая их шумом телевизора и своими шныряниями по кухне.
Именно в этот и без того напряженный момент я объявил, что не желаю вступать в школьный дискуссионный клуб в следующем учебном году, когда пойду в старшие классы, хотя мой отец вскользь упоминал о том, что это будто бы заранее предрешено. Я не понимал его страстной любви ко всякого рода переговорам. Он утверждал, что участие в клубе будет хорошей подготовкой к поступлению на юридический, но в моем понимании это имело мало общего с тем, чем занимался он сам в качестве адвоката по недвижимости. Мне казалось, что его работа в основном состоит из перебирания бесконечных бумажек и встреч с капризными стариками. К тому же черта с два я когда-нибудь пойду учиться на юриста, да хотя бы просто задумаюсь об этом, и я удивлялся, что мой отец все еще не пришел к этому умозаключению самостоятельно. Тем не менее в тот августовский день, когда я упомянул, что хочу попробовать попасть в осенний мюзикл вместо дискуссионного клуба, отец так сильно стиснул зубы, что казалось, вот-вот их раскрошит.
– Дело во мне, полагаю, – сказал он. – Ты готов на все что угодно, лишь бы не слушать моих советов, даже если это испортит твое резюме для поступления в колледж.
У меня еще не хватало навыков ведения пресловутых дискуссий, чтобы объяснить ему, что настойчивое стремление свести все к своей персоне было признаком его крайней зацикленности на себе и явного игнорирования моей индивидуальности и сильных качеств. (Примерно год спустя я научился указывать на это и без занятий в дискуссионном клубе.) Вместо этого я выдал что-то крайне красноречивое вроде: «Мне все равно. Ты не можешь меня заставить».
– Уверен, что смогу, – горько рассмеялся отец. – Но ты мог бы просто последовать моему хорошему совету. Правда, в этом случае ты упустишь возможность мне досадить.
