Мы идем к нашим машинам, и я понимаю, что сейчас мог бы запросто поцеловать ее. Для этого не требуется почти никаких усилий. Мы нравимся друг другу, и это то, чего мы оба ждем; я знаю это. Но в груди у меня появляется какое-то новое чувство, которое препятствует сократить дистанцию между нами. И вроде бы ничего не мешает: нет ни ее мамы, которая внезапно приходит домой, ни центральной консоли автомобиля, через которую неудобно тянуться друг к другу. Но я стольким рисковал, рассказывая ей истории из своей жизни, что не могу допустить, чтобы все это просто кануло в воронку романтических отношений. Особенно с кем-то, кто постоянно напоминает мне о моей умершей кузине. А теперь еще и посвящен в мои же воспоминания о Джулиане. И, Господи, я даже не смог наладить отношения с Мюриэль, которая, по сути, была моим зеркальным отражением. Как у меня вообще может что-то получиться с Анной, которая так сильно от меня отличается? Я – метеор, готовый к столкновению, она – ничего не подозревающая планета. Это будет катастрофа, и Анна этого не заслуживает.
Ненавижу, когда со мной такое случается. В голове так много помех, которые портят сладкое чувство облегчения, которое я испытывал, прислонившись к ней всего несколько минут назад. Я хочу быть здесь и сейчас, но не могу, все затмевают помехи из прошлого и будущего.
Она всего в нескольких дюймах от меня, и мне приходит в голову, что она могла бы сама поцеловать меня, поэтому я тяну время, расшаркиваюсь, галантно открывая для нее дверцу машины, но это только увеличивает расстояние между нами.
– Ваш экипаж, мадам, – говорю я.
– Спасибо, – улыбается она, немного поджимая губы и медля, прежде чем сесть в свою машину. – Что ж, спокойной ночи.
Я смущаю ее, как и многих других нормальных людей. Она не будет ждать меня вечно. Оставшись в одиночестве на парковке, спрашиваю себя: принимаю ли я решения относительно Анны, пытаясь избежать еще одной неудачи, или наказываю себя за то, что сделал раньше?
ПОЧЕМУ САМЫЕ ПРОСТЫЕ вещи даются мне с таким трудом? Решить, куда девать во время концерта руки, для меня все равно что пытаться посадить ракету на Луну. Я не умею танцевать, как Элиза, а стоя вот так, скрестив руки на груди, чувствую себя охранником на вечеринке. Надо было надеть брюки с карманами, но вместо этого я выбрала красно-черную юбку, которая тоже кажется мне какой-то неправильной. Пару секунд Лиам внимательно меня разглядывает, и я пытаюсь убедить себя, что парень просто не может отвести от меня глаз, пока он не спрашивает:
– Что с тобой? Ты выглядишь как дежурная по школьному коридору.
Я опускаю руки и хмуро смотрю на него. Элиза и Эрик, протиснувшись сквозь толпу, уже утанцевали поближе к сцене. Даже из задних рядов танцпола я иногда вижу, как их худые руки поднимаются в воздух. Я опять шарю руками в поисках карманов, которых нет, и Лиам поднимает бровь, глядя на меня.
– Никогда не знаю, куда деть руки, – признаюсь я наконец.
– Ох, Анна, – вздыхает Лиам и отходит, оставляя меня одну.
Вот тебе и честность. Я оттягиваю пальцы левой руки назад, чтобы размять сухожилие, и пытаюсь сконцентрироваться на музыке. Группа, по-видимому, очень нравится Эрику, но мне трудно понять, что же в них такого хорошего. Звучит уже третья песня, и я знаю это только потому, что толпа время от времени аплодирует. Все, что они играют, звучит абсолютно одинаково, и если бы кто-нибудь сказал мне, что у них есть только одна песня, которая длится девяносто минут, я бы поверила.
Пока меня никто не трогает, я отключаюсь от происходящего здесь и сейчас и мысленно переношусь на репетицию, состоявшуюся на этой неделе. Пытаюсь представить зал, услышать каждый такт симфонии Дворжака «Из Нового Света». Мои мысли, однако, все время возвращаются к Сергею. Я никогда раньше не встречала никаких Сергеев. Может быть, он русский? Но у него нет акцента. Возможно, его родители – известные музыканты, бежавшие из коммунистической России еще до его рождения. Они играют на виолончели и валторне, решаю я, а затем представляю, как они исполняют какое-нибудь невообразимо сложное произведение, в то время как моя мама на пике своей карьеры прыгает по сцене. В конце они все вместе выходят на поклон, не подозревая, что когда-нибудь в будущем их дети взойдут на вершину скрипичной сцены как неудержимая пара феноменально одаренных музыкантов.
– Держи. – Лиам сует мне в руку стакан. – Извини, что долго. Там была длинная очередь.
– Что это? – спрашиваю я, возвращаясь к реальности.
– Кола. Чтобы тебе было чем занять руки.
И правда. Всего пару недель назад я держала в руках какой-то напиток на его концерте. Иногда я чувствую себя так неловко рядом с другими людьми, что забываю о самом простом решении.
– Очень мило с твоей стороны, – говорю я.
– Ну, – замечает он, – прямо-таки больно смотреть, как ты ведешь себя настолько некруто.
Мы стоим бок о бок несколько минут, слушая музыку и потягивая напитки из стаканов, и нам нечего сказать друг другу. Вскоре на нас налетают Элиза и Эрик, с обоих пот катится градом.
