– Э-э… у меня болит запястье, – бормочу я.
Вообще-то я бросаю шар правой рукой, но ему не обязательно об этом знать.
– Как хочешь… – Эрик швыряет горсть смятых купюр на прилавок.
Кассир, мужчина с очень красным лицом и ковбойскими усами, хмурится и пересчитывает деньги. Я осматриваюсь. Захудалое местечко. Здесь всего четыре игровые дорожки, причем одна из них не работает – в ее центре красуется большущая дыра. Еще на двух дорожках идет какое-то соревнование, которое, судя по всему, уже завершается, и там все пропитано сигаретным дымом и пестрит командными футболками.
Ковер в вестибюле выглядит так, будто его не чистили с тех пор, как наше поколение родилось на свет. Здесь есть автоматы с жевательной резинкой и презервативами, а также приспособление для полировки шаров, но, похоже, ничего не работает. От всего здесь веет безнадегой.
– Элиза, – зову я, но она уже идет к пустой дорожке, прижимаясь к Эрику, как будто они лучшие друзья на свете, и даже не оглядывается на свою настоящую лучшую подругу.
«Я могла сломать запястье на этой парковке, а она бы даже не узнала об этом», – думаю я, хотя, надо признать, боль уже вернулась к своему обычному уровню. Несколько секунд я не могу найти Лиама, и вдруг мысль, что он бросил нас и едет домой один, проносится у меня в мозгу, как молния. Но нет, вот он, сидит на табурете возле неработающей дорожки и что-то пишет в маленьком блокноте.
– Может, просто вырубим их и вытащим отсюда? – спрашиваю я, настороженно приближаясь к нему.
Лиам даже не смотрит в мою сторону.
– Обдумывал это, – отвечает он. – Но Эрик почти супергерой, когда вот в таком состоянии. Он неуязвим. Лучше просто переждать.
– В каком таком состоянии?
– Когда он под теми или иными веществами.
– А как же Элиза? Она ведь твоя двоюродная сестра.
Я чувствую, что меня охватывает паника. Так и знала, что Эрику нельзя доверять. Почему я не сказала об этом Элизе в тот самый момент, когда мы впервые увидели его?
– Элиза сама принимает решения, как и все остальные, – пожимает плечами Лиам. – Что бы я ей сейчас ни сказал, это не будет иметь для нее значения. Тебе тоже бесполезно сейчас с ней разговаривать.
Во мне вспыхивает пожар гнева, который начал незаметно разгораться в стенах моего сердца еще во время концерта, и все причины, по которым я терпеть не могу Лиама, проносятся сквозь меня, как обратная тяга. Что он знает о том, какие слова я сказала бы сейчас Элизе, или о том, как они повлияли бы на мою лучшую подругу? Он высокомерен, эгоцентричен, просто невыносим, его ботинки выглядят слишком большими для его дурацких ног, он, наверное, часами просиживает перед зеркалом, чтобы придать своим волосам такой сногсшибательный вид, и еще…
– Слушай, ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Ты ведь в курсе, да?
Тон у Лиама вполне доброжелательный, но я не в настроении, чтобы кто-то указывал мне, как я должна или не должна себя вести. Я разворачиваюсь, сердито топаю прочь и плюхаюсь на одно из сидений, почти невидимая для них троих, ожидая, когда мир, вращаясь, приблизит нас к завтрашнему дню.
– Анна с невидимым пламенем внутри, – говорит Сергей, когда мы садимся за столик в маленькой закусочной, где решили встретиться.
Столик такой крохотный, что наши колени сталкиваются, когда я опускаюсь на стул, но он и не думает немного подвинуться, чтобы освободить для меня больше места.
– Пламенем? – переспрашиваю я с нервным смешком. – Вряд ли.
– Такое впечатление, что ты думаешь о восемнадцати вещах одновременно, – замечает Сергей, а затем как бы между прочим добавляет, будто речь идет о времени или погоде: – Это сексуально.
Не знаю, что ответить, поэтому отпиваю воды из стакана, который он мне наполнил. Да уж, чтобы понять, сколько ему на самом деле лет, нужно использовать тот же способ, что и для подсчета собачьего возраста по человеческим меркам, – ему как минимум трижды по семнадцать. Но даже если и так, то что плохого в зрелости?
Пока мы ждем, когда принесут заказанные сэндвичи, я расспрашиваю его о музыке, которую мы играем в оркестре, осторожно добывая дополнительную информацию о других людях из секции первой скрипки. Такое ощущение, что я пришла на деловую встречу с концертмейстером, а не на свидание. Сергей, пытаясь разрядить обстановку, рассказывает историю о том, как два года назад мистер Хэллоуэй начал репетицию с расстегнутой ширинкой, и ему пришлось выбежать в коридор, чтобы застегнуть ее. Вернувшись, он сказал: «Вас восемьдесят семь человек, и ни один не помог человеку избежать конфуза до того, как он сам почувствовал подозрительное дуновение ветерка прямо во время исполнения Шостаковича». Этот комментарий стал чем-то вроде оркестровой байки и, по словам Сергея, до сих пор вспоминается в ключевые моменты для комедийного эффекта. Я смеюсь над этой историей, хотя втайне мне жаль мистера Хэллоуэя, которому, скорее всего, платят недостаточно, чтобы терпеть нас.
