– Так, ладно, хватит об оркестре, – говорит Сергей, когда нам приносят сэндвичи. Он заказал с тунцом – это самый отвратительный выбор, какой только можно вообразить, и, чтобы не видеть, как он будет вгрызаться в него, я погружаюсь в созерцание своего бутерброда с фалафелем. – Больше никаких разговоров о музыке до конца нашего свидания.
– Ах, должно быть, это так утомительно – быть в чем-то лучшим и мириться с людьми, которые вечно хотят поговорить об этом, – подтруниваю я над ним, а он смеется и пожимает плечами.
– На самом деле ты единственная, кто хочет со мной об этом поговорить, – признается он. – И довольно настойчиво. Большинство моих школьных друзей изо всех сил стараются игнорировать все, что связано с классической музыкой, а друзья по оркестру относятся к ней как к какой-то коллективной ботанской тайне.
– Твоя семья, должно быть, гордится тобой, – говорю я, пытаясь стереть с пальцев соус тахини.
И почему я не додумалась заказать что-нибудь менее пачкающееся? Я украдкой бросаю на него взгляд, радуясь, что он ест маринованный огурчик, а не сэндвич, и снова представляю его экзотических родителей – русских эмигрантов с их раритетными музыкальными инструментами, контрабандой вывезенными в США из-за железного занавеса эпохи советской политики.
– Ну да уж. Думаю, родители в основном заняты мыслями о том, что делать с Реджи, моим младшим братом. Он вундеркинд в математике, но страдает аутизмом, и ему требуется специальное обучение. Это отнимает у всех много времени. В общем, все сложно.
Я пользуюсь моментом, чтобы осмыслить эти факты: получается, у его брата нерусское имя и Сергей не самый выдающийся член своей семьи.
– О, мне жаль… – И я тут же чувствую, как вспыхивают мои щеки, словно сказала что-то неуместное. – Я имею в виду, что для тебя все это, наверное, тяжело.
Сергей постукивает маринованным огурчиком по тарелке, склонив голову набок. Когда он раскрывает ладонь, я замечаю, что у него такой же характерный изгиб левого указательного пальца, как у меня, – от постоянных занятий. Кривые пальцы скрипача.
– Тяжело? Да, иногда бывает. Или, скорее, в том, чтобы быть нормальным человеком, который способен принимать решения самостоятельно, есть хорошие и плохие стороны.
– Что ты имеешь в виду?
Я настоящая мастерица задавать вопросы – за ними можно спрятаться. Долгое время это было моей основной стратегией ведения разговоров.
– Ну, ты можешь делать что-то, не спрашивая разрешения, и это иногда остается незамеченным. Сомневаюсь, что мои родители сейчас в курсе, где я, и это хорошо, потому что они понимают, что я могу позаботиться о себе и вернусь домой, когда смогу. Но в то же время быть человеком, которого считают ответственным, а значит, предсказуемым, означает чувствовать себя порой довольно одиноко.
У меня комок в горле оттого, что я хорошо понимаю, что он имеет в виду. В моей груди открывается место для Сергея – место, которое я до сих держала на замке.
– У меня нет братьев и сестер, – говорю я. – Но я понимаю, что ты подразумеваешь под предсказуемостью.
– Да, наверное, я угадал это в тебе, – кивает Сергей и улыбается так тепло, что я даже не против того, что воздух между нами слегка пахнет рыбой. – Твои родители не особо предсказуемы…
– О нет, дело не в моих родителях. Я имею в виду свою подругу Элизу. Она как… гроза. С ней классно, но никогда не знаешь, когда ударит молния.
– Звучит довольно тревожно, – замечает Сергей.
– Скорее это порой сильно огорчает. Она встречается с новым парнем, у которого зависимость. И я беспокоюсь, что он может втянуть ее в неприятности. – Произнося эти слова, я знаю, что это не совсем правда. Называть Эрика зависимым после того, как я один раз в тот вечер видела, что он делает, – преувеличение. Что касается Элизы, то она выглядела просто ужасно, когда мы проснулись у нее дома на следующее после концерта утро. Кожа мерзкого серого цвета, глаза опухли, и она постоянно стонала, что чувствует себя в десять раз хуже, чем в тот раз, когда слишком много каталась на ярмарочных аттракционах и ее вырвало корн-догами прямо на меня. Когда я сказала ей, что впредь не собираюсь торчать в каком-то захудалом кегельбане и смотреть, как она гробит свое здоровье, и что не хочу больше видеться с Эриком, Элиза кивнула, широко раскрыв глаза, и сказала:
– Как и я, сто процентов! Не хочу чувствовать себя так снова.
А потом мы пошли на кухню и стали есть пряные тыквенные блинчики, которые напекла мама Элизы, и больше почти не разговаривали. После завтрака я поехала домой с мыслями о том, что мы закрыли эту тему. В тот момент ее слова принесли мне облегчение, но сейчас, сидя здесь с Сергеем, человеком, который видит мир скорее глазами Анны, чем Элизы, у меня появилось неприятное чувство, что ее словам не стоит доверять.
– Я знаю ее с раннего детства, – говорю я. – И это ужасно – видеть, как она совершает, возможно, непоправимую ошибку. Но что я могу сделать? По-дружески поболтать об этом с ее родителями?
