Большинство из них явно сбиты с толку, не понимая, что именно они видят, и является ли замешательство Анны частью представления. На секунду мой взгляд падает на маму, которая совсем не выглядит сконфуженной. У нее разочарованный, но не удивленный вид, как будто с самого начала она была готова к тому, что ее подведут.
– Она была права. Речь здесь идет о том, чтобы найти настоящего себя среди всех своих призрачных версий. Перед вами сейчас самый подлинный я из всех возможных. И вот как бывает, когда я что-то разрушаю.
Я хотел сказать эту последнюю фразу Анне в лицо, но в последнюю секунду теряю самообладание и говорю это в зрительный зал. Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. Она не заплакала, как я предполагал. И я не узнаю в ней ту девушку, с которой познакомился на похоронах Элизы. У меня снова возникает это странное, головокружительное чувство неузнавания, когда я спрашиваю себя, кто она такая, но теперь, несмотря на то что только что сказал, задаюсь и другим вопросом: а кто я такой? «Вот как бывает, когда я выступаю с этим шоу в последний раз, – думаю я. – И вот как бывает, когда я тебя бросаю». Я сделал это не для того, чтобы причинить ей боль, – я знал это с того самого момента, когда эта идея впервые пришла мне в голову. Но не было ли все это изощренным способом причинить боль самому себе?
– Прости, – говорю я, поворачиваюсь и ухожу за кулисы. Беру пальто и иду к выходу через заднюю дверь. Слышу, как за моей спиной Анна начинает играть на скрипке песню, похожую на ту, что мы написали вместе, но звучащую все же немного по-другому.
Что бы она ни сделала дальше, это, вероятно, заставит публику полюбить ее еще больше. С ней все будет в порядке. На улице я чувствую себя птицей – раненой, мечущейся из стороны в сторону, но свободной от земного притяжения. Бегу по ухоженному тротуару, окаймляющему торговую зону, пробираясь в темноте к фасаду здания. Мне ничего не остается, как бежать, – Анна привезла меня сюда на своей машине, и я не могу как ни в чем не бывало бродить по театру, дожидаясь, пока мои шокированные родители выйдут вместе с остальными зрителями. Но затем – как будто мы точно рассчитали время – я заворачиваю за угол и вижу, как из парадных дверей выходит Мюриэль в своем зеленом пальто и оборачивается, чтобы встретиться со мной взглядом.
– Ты, – тяжело выдыхаю я, останавливаясь как вкопанный. – Я не знал, что ты будешь сегодня здесь.
– Я здесь. – Она делает ко мне шаг.
– Ну тогда, наверное… извини.
Черт. Я не могу поверить, что я на самом деле это сделал.
– Это было волнующе, – говорит она с легкой улыбкой. – Как будто смотришь на то, как кто-то выпрыгивает из окна.
Я не знаю, как это воспринимать, – как комплимент или шутку, но мне сейчас все равно.
– Подвезешь меня? – спрашиваю я. – Пока разъяренная толпа не вышла, чтобы меня растерзать.
– Конечно, – говорит Мюриэль, и ее улыбка становится шире. – Кто быстрее к машине!
Мы бежим к парковке, и на нас обоих то и дело накатывают приступы истерического смеха. Мюриэль, натренировавшись бегать по пересеченной местности, с легкостью обгоняет меня даже в своих зеленых туфлях на высоком каблуке.
МНЕ НИЧЕГО НЕ ОСТАЕТСЯ, как убежать. Оказывается, в руке у меня зажаты запасные ключи от отцовской машины, хотя не помню, чтобы искала их в сумке. Я так и оставила свою скрипку лежать на полу за кулисами; не захватила ни сумку, ни пальто. Ничто из этого больше не имеет ни малейшего значения. Пошатываясь, прохожу через вестибюль, в котором никого нет, кроме нескольких опоздавших, и выхожу на парковку, прижимая левую руку к телу, как смятое, бесформенное крыло.
Машина моего отца кошмарного зеленого оттенка, и я обычно стесняюсь ее брать, но сейчас цвет становится преимуществом – ее легко заметить среди стоящих рядами элегантных серых, черных и белых автомобилей. Я падаю на водительское сиденье, дрожа в равной степени от боли и холода, и с трудом берусь пострадавшей рукой за руль. Мне отвратителен скулеж, который при этом вырывается изо рта.
Время перестало течь плавно, непрерывной линией, превратившись в череду осколков: растерянное выражение лица работника парковки, когда я проношусь мимо него, не заплатив; рев клаксонов, когда делаю крутой поворот направо, игнорируя встречный поток; зеленый дорожный знак, указывающий выезд на шоссе, который я, направляясь в эту сторону, воспринимаю как судьбоносный.
Я девочка, упавшая с неба; девочка, у которой был второй шанс, слишком ценный, чтобы его упустить; девочка, которой суждено было вырасти и достать до облаков. Однако я была слишком тупа, чтобы понять, что крыльев у меня давным-давно уже нет и я больше никогда не смогу летать. Моя рука расплавилась, как воск, который никогда больше не затвердеет.
