– В том-то и дело, что ее проблемы, видимо, были отражением моих собственных. Мы были как зеркала, усиливавшие худшие наклонности друг друга, пока все наши переотражения не сфокусировались в мощный световой луч, который ни один из нас не мог контролировать. Вообрази себе, какие классные образы мы могли бы использовать в представлении! Например, установить гигантские зеркала напротив зрителей, чтобы заставить их взглянуть на самих себя.
– Лиам, – говорит Анна, – это безумие.
Я облизываю внезапно пересохшие губы:
– Послушай, я понимаю, что времени мало и ты нервничаешь из-за этого. Но мы можем быстро все устроить. Я уже придумал несколько новых мелодий для скрипки, которые подчеркнут то, что людям больше всего нравится в твоем звучании. Это будет…
Я все еще подыскиваю подходящее прилагательное, когда замечаю острый блеск гнева в глазах Анны. Пока она говорит, я не могу смотреть ей в лицо. Вместо этого смотрю на Твайлу, свернувшуюся калачиком на диване и дрожащую, будто греческий оракул в трансе. Ее катарактные глаза похожи на крошечные зеркальные диски.
– Мало времени? – переспрашивает она. – Нет, Лиам, дело не во времени.
Она трясет головой, как будто пытается выкинуть оттуда все, что я только что ей сказал.
– Дело, черт возьми, в том, что мы вместе создавали этот спектакль в самый трудный момент нашей жизни. Вот о чем это все. Это история не только о Джулиане или Элизе, но и о нас самих. И я скажу тебе, чего нет в этом представлении. Это не пустой холст, который ты можешь изрисовать грустными каракулями про свою бывшую девушку.
Я чувствую, как на меня накатывает волна грусти. О нет, только не это. После всего, что случилось, она так же уродлива, как и все остальные. Она хочет удержать меня, не дать сделать то, что я могу. То, для чего я предназначен.
– Не торопись судить. Позволь мне показать тебе кое-что из того, что я придумал, – умоляю я.
– Не хочу это слушать, – отрезает Анна. – Не хочу ничего слышать о Мюриэль. И не хочу отказываться от музыки, над которой мы вместе мучились, ради того, чтобы разучить песни, которые ты за один день выудил из воздуха. Я хочу, чтобы ты помог мне выступить на этом шоу, нашем шоу, а не усложнял все.
Я чувствую, как в этот момент все распадается на части под натиском обрушившейся волны. Чувствую, как мир расщепляется на параллельные тропинки. Почему она не может понять, что если Вселенная ветвится на множество других, то и спектакль тоже должен разветвляться? Закрываю глаза, борясь с головокружением. Творческая энергия, наполнявшая меня весь день, покидает тело, и меня затягивает в гигантскую космическую воронку. А потом в комнате становится очень тихо. Волна отхлынула. Анна кладет руки мне на плечи и целует в висок, как это делала моя мама, когда я был маленьким.
– Прости меня. Я просто защищаю то, что мы создали вместе, потому что это очень, очень важно для меня. Но я не должна была быть такой злой. – Она прижимается своим лбом к моему. – У нас появилась эта возможность, потому что людям понравилось наше представление. И мы должны показать его так же, как раньше, по крайней мере на этот раз. Ты же это понимаешь, да?
– Я больше не хочу рассказывать о своем брате, – признаюсь я, не открывая глаз. Эти слова удивляют меня самого, потому что весь день я почти не думал о Джулиане и мне не было страшно говорить о нем на сцене, тем не менее это правда. – Не хочу, чтобы он снова и снова умирал.
– Прости, – опять вздыхает Анна.
Ее лицо так близко, что я чувствую запах ее дыхания, в котором смешаны аромат кофе и чего-то искусственно сладкого, и я отстраняюсь. Я всегда любил тебя, я всегда любил тебя, я всегда любил тебя.
– После этого ты можешь написать хоть целое шоу о Мюриэль, и я сыграю в нем на скрипке, – говорит она. – Я готова играть с тобой столько, сколько ты захочешь. Но, пожалуйста, давай выступим в Circle Tour с тем, что уже есть. Можешь, пожалуйста, сделать это ради меня?
Таков мир, в котором я нахожусь; таков путь, по которому я мчусь. Я так ясно вижу будущее. Я знаю, что будет дальше, а вот она – нет. Что мне остается, как не следовать за мелодией, которая уже звучит? Открываю глаза и смотрю на Анну. Иногда, когда она сильно нервничает, у нее начинает подергиваться левое веко, и я вижу, как сейчас оно пульсирует. Твайла тревожно тявкает, будто хочет о чем-то предупредить, но с опозданием. Затем снова опускает голову и засыпает.
– Конечно, – говорю я. – Давай репетировать.
В течение следующих двух недель время течет странным образом: оно не движется вперед, а будто закручивается в обратное течение, из-за чего у меня возникает ощущение, что мы будем вечно готовиться к выступлению, но оно так никогда и не состоится. Однако в конце концов мы все-таки оказываемся на краю нашей собственной черной дыры – наступает вечер премьеры.
