– Не знаю, – отвечаю я, и это самое честное, что я могу сейчас сказать. – По какой-то причине я сегодня не смог прочувствовать материал.
И тут я вижу, как одинокая слезинка срывается с ее ресниц. Прежде чем она успевает коснуться щеки, Анна ловит ее костяшками пальцев, но при виде этого у меня возникает ощущение, что к моей лодыжке прикреплена наковальня, которая утягивает меня вниз, под землю, через мягкое, обитое винилом сиденье, через линолеум на полу. Она стойко перенесла все тяжелые темы, которые мы обсуждали, горе после смерти лучшей подруги, сочувствие, подаренное мне в связи с утратой Джулиана, – но плачет она из-за моей дурости.
– Анна, – говорю я, но она только качает головой.
Я сажусь рядом с ней и обнимаю ее.
– Все будет хорошо. Я просто немного… запнулся. Все встанет на свои места.
– Хорошо, – тихо шепчет она как раз в тот момент, когда официантка ставит наши блюда на стол.
– Обещаю, – с этими словами я целую ее в макушку.
Хотя она и не просила давать никаких обещаний, хотя я понятия не имею, смогу ли его сдержать. Мы едим, почти не разговаривая, но сидим так близко, что наши руки соприкасаются.
На улице рано темнеет, из-за короткого светового дня кажется, что уже гораздо позже, чем на самом деле. По дороге домой Анна смотрит в окно, и когда я спрашиваю ее, о чем она думает, она отвечает, что пытается вспомнить мелочи об Элизе, которые мы могли бы добавить в спектакль. Я тоже пытаюсь обдумать предложение Стива, пытаюсь сфокусировать внимание на Джулиане, но смутные воспоминания продолжают ускользать. Единственное, что я помню сейчас отчетливо, – это мой сон о Мюриэль. Я вижу, как она рвет цветы. Снова, и снова, и снова.
В ту ночь я заснул глубоким сном без сновидений и проснулся с ощущением, что стал другим человеком, как будто в буквальном смысле вселился в новое тело. Ужасный туман выветрился из мозгов. Ну не глупо ли, что я загнал себя в такое мрачное состояние просто потому, что переутомился? Еще лучше то, что решение наших творческих проблем пришло ко мне посреди ночи. Оно проникло в голову, пока сознание было в отключке, и вот теперь оно у меня, словно запакованный подарок. Остается только запечатлеть его на бумаге.
Весь день мое тело пребывает в реальном мире: одевается, садится за руль, едет на уроки, – но мысли витают где-то далеко. Я записываю в блокнот тексты новых песен, новые истории. В груди у меня бушует такой мощный водопад, который бывает только тогда, когда я знаю, что все правильно и хорошо. Когда я представляю, как к этому новому материалу добавляется проникновенный надрыв скрипичной музыки Анны, то у меня аж мурашки бегут по коже. После школы еду прямо к ней домой. Должно быть, я похож на щенка, который скребется в дверь, чтобы показать хозяину кость, которую откопал на заднем дворе, но я не могу ждать ни секунды.
– Я пишу новые песни, – заявляю я с порога, как только она открывает дверь.
Я жду, что на ее лице расцветет восхищение, в ее глазах даже будто и зажигается что-то похожее, и все же, и все же… радость, которую я испытывал весь день, не передается ей сразу. Выражение ее лица больше похоже на облегчение. Неважно. Она увидит. Она поймет. До моего прихода Анна занималась уроками, и ей нужно время, чтобы настроить на музыку себя и свою скрипку. Не в силах больше держать это в себе, выпаливаю:
– Я все понял. В этой серии показов я уберу материал о Джулиане и заменю его на новый, о Мюриэль. Таким образом, спектакль обретет свойства живого существа, которое постоянно меняется, эволюционирует. Это отражение того, о чем мы думаем в данный момент. Только представь: люди захотят смотреть его еще раз, потому что им будет интересно узнать, каким он стал теперь. Они будут покупать билеты снова и снова, хотя дело и не в деньгах. Даже название теперь действительно имеет смысл, потому что у самого представления будут призрачные версии, наслаивающиеся одна на другую.
– Мюриэль? – переспрашивает Анна, словно поперхнувшись, словно это слово – маленькая косточка, застрявшая у нее в горле.
– Но не волнуйся. Это не значит, что тебе тоже нужно убрать все об Элизе перед выступлениями в Circle Tour. Ты можешь оставить этот материал на столько, на сколько тебе захочется. Хоть на целый год, если хочешь.
Анна тяжело опускается на диван, все еще держа в руках скрипку:
– Кто такая Мюриэль?
Я качаю головой, расстроенный тем, что разговор увязает в деталях. Я так надеялся, я по-настоящему верил, что Анна сможет оценить мое творческое озарение, не превращая все в какую-то глупую романтическую мелодраму.
– Я познакомил вас с ней в театре, не помнишь? Но новые песни на самом деле не столько о ней, они о жизни.
– Она твоя бывшая, верно? Та самая, у которой было так много проблем, что с ней было невозможно находиться рядом? – говорит Анна.
