Я еду по небольшому шоссе, всего четыре полосы шириной. Между мной и машинами, которые проносятся мимо в противоположном направлении, почти нет расстояния. Если я чуть-чуть поверну руль, дело будет сделано – и я наконец почувствую тот удар, который каким-то образом пропустила, когда много лет назад выпала из окна. Я вижу, как на меня надвигается грузовик, набирая скорость, которая, казалось бы, невозможна для такого громоздкого транспортного средства. Мой взгляд встречается с его фарами, которые направлены на меня, как пара зловеще горящих глаз. Мы как будто узнаём друг друга, ощущение дежавю электрическим разрядом пробегает по телу и отдается в запястье, где сосредоточена вся боль. Грузовик подозрительно косится на меня, призрак из мира кошмаров.
В самую последнюю секунду мои руки резко выворачивают руль вправо, я пересекаю полосу движения, и симфония визга тормозов и ревущих клаксонов достигает крещендо у меня за спиной. Я жду столкновения, мощного удара, но ничего такого не происходит. Вместо этого я выскакиваю за обочину и оказываюсь в зарослях сорняков, а затем рефлексы берут верх, и я нажимаю на тормоза. Машина некоторое время съезжает в кювет, а затем резко останавливается. Я могла кого-нибудь убить, и трудно поверить, что этого не произошло. Закрываю голову руками, едва различая нарастающий позади вой сирен.
– О Анна, – выдыхает мама, подбегая ко мне, лежащей на кровати в отделении неотложной помощи. – О Анна, Анна, Анна…
Кажется, в панике она растеряла все остальные слова. Позже я узнаю, что мои родители были совершенно сбиты с толку, когда концерт начался, а я так и не появилась на сцене. Они вышли из зала и некоторое время тщетно пытались меня найти, но обнаружили только мой брошенный инструмент, что вызвало у них небольшую панику. Пытаясь вспомнить, где припарковали машину, они бродили по стоянке, когда за ними прибежал сотрудник театра и сказал, что медсестра отделения неотложной помощи пытается дозвониться до них по телефону в билетной кассе.
– О Анна, – снова говорит мама, проводя пальцами по большому свертку со льдом, который привязан к моей руке.
Сухожилие сильно повреждено, но не разорвано полностью. Его можно вылечить с помощью правильной физиотерапии. Молодой врач отделения неотложной помощи сказал все это, даже не взглянув мне в лицо.
– Где папа? – с трудом выговариваю я. От обезболивающего, которое мне дали, язык превратился в кашу.
– Пытается вернуть машину, – вздохнув, отвечает мама, а затем, видя, что по моим щекам текут слезы, добавляет: – Не думай сейчас об этом.
– Я не смогла, – всхлипываю я. – Я должна была стать в два раза более великой. Ты всегда так говорила.
– Я никогда не имела в виду… – начинает моя мама, но затем слова снова покидают ее. – О Анна, – повторяет она еще раз, обхватив меня руками, сильными, жилистыми руками танцовщицы, и крепко прижимает к груди, как будто я маленький ребенок. – Само твое существование для меня – чудо. Тебе не нужно быть чем-то бóльшим, – говорит она, и хотя я знаю, что это не совсем правда и что сказано это только для того, чтобы утешить меня, мое сердце будто само по себе всхлипывает, потому что это то, что я всегда хотела услышать.
Когда я звоню мистеру Хэллоуэю, чтобы извиниться за то, что ушла с концерта и теперь насовсем ухожу из оркестра, он беседует со мной вежливо и доброжелательно.
– Ты очень хорошая скрипачка, Анна. Дай отдых своей руке, пусть заживет. Мы будем рады видеть тебя снова, когда бы ты ни была готова вернуться.
Я говорю ему, что вернусь, как только смогу, и уже собираюсь повесить трубку, когда он добавляет:
– Все будет хорошо. Даже если у тебя не будет возможности вернуться, все в любом случае будет хорошо. Я серьезно.
Не могу подыскать слов, чтобы ответить на это последнее утверждение, поэтому беззвучно кладу трубку на рычаг, как будто вообще ничего не слышала.
Как-то раз сижу на ступеньках перед школой и жду, когда мама заберет меня, чтобы отвезти на физиотерапию, как вдруг чувствую, что кто-то легонько пихает меня в поясницу. Не оборачиваюсь, я и так знаю, что это Элиза, которая упорно игнорировала мое существование почти месяц. Она садится рядом со мной.
– Слышала, ты чуть не разбилась, – говорит Элиза.
– Кто тебе это сказал? – фыркнув, спрашиваю я, холодея при мысли, что Элиза ответит: «Мой двоюродный брат», потому что Лиам – это та тема, которая точно выбьет меня из колеи, если сейчас придется все объяснять.
Но Элиза говорит только:
– Маленькая птичка.
Минуту она молчит, а потом соединяет большие пальцы и поднимает ладони, изображая птицу, которая садится мне на плечо и нежно чмокает меня в шею «клювиком», а я отворачиваюсь и ухмыляюсь, чтобы не разулыбаться, как дурочка. Элиза опускает руки на колени, и мы сидим так еще минуту, пытаясь найти путь к тому, что, как мы обе понимаем, должно произойти дальше.
– Прости, – говорю я. – Мне не следовало вмешиваться. На самом деле меня это никак не касается.
– Все в порядке, – отмахивается Элиза. – Они бы все равно узнали. Я вела себя глупо.
