Это почти то же самое, что сказал мне мистер Хэллоуэй по телефону. Почему взрослые всегда так настойчиво убеждают тебя в том, что все будет хорошо, хотя очевидно, что это не так? Вернувшись домой, сижу в своей комнате и смотрю на футляр со скрипкой. По моим ощущениям, за этим занятием проходят часы. Вместо того чтобы открыть его и достать инструмент, я поднимаю трубку и набираю номер Сергея. Он сразу же отвечает.
– Сейчас я не хочу ни с кем встречаться, – выпаливаю я быстро, прежде чем успеваю отступить. – Но мне жаль, что я не приложила больше усилий, чтобы стать хорошим другом. Жаль, что была так поглощена собственными проблемами, когда была с тобой.
– Анна Каренина, – говорит он. – В конце концов, ты же не бросилась под поезд.
– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я. – Может, я просто выжила.
– Если это правда, то рад это слышать. Репетиции без тебя – скука смертная. Когда вернешься?
– Не уверена, что вернусь.
– Обещаю не приставать к тебе. С этого момента это будет фильм «Рахманинов и Каренина: приключения друзей».
– Дело не в этом, – невольно смеюсь я. – Сергей… ты никогда не думал о том, чтобы бросить игру на скрипке?
– Конечно, – отвечает он неожиданно быстро. – Постоянно. Почти каждый день. Всякий раз, когда у меня бывает паршивая репетиция, я думаю: «Почему я занимаюсь чем-то таким чертовски трудным?» Но не знаю… Наверное, до сих пор интереснее было продолжать.
Повесив трубку, я достаю скрипку, настраиваю ее и играю несколько гамм, но пальцы кажутся толстыми и медленными, все звучит немного фальшиво и несинхронно. Я готова сдаться, но потом закрываю глаза и играю небольшой фрагмент из Штрауса. Я почти не обращала внимания на это произведение, когда готовилась к концерту, но теперь понимаю, что все эти дни какие-то отрывки из него не выходили у меня из головы. Зови-меня-Гэри утверждал, что это произведение о чувствах. «Смерть и просветление», смерть и преображение. У моей скрипки снова появляется тот мурлыкающий резонанс, успокаивающая вибрация, которая всегда, отдаваясь у меня в ключицах, проникала в самую мою сердцевину. Как мистер Хэллоуэй и Полли, инструмент пытается сказать мне, что все будет хорошо. А скрипка, в отличие от человека, не умеет лгать.
СПУСТЯ НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ после того, как он сбежал со спектакля, Мюриэль, положив голову ему на колени, говорит, что всегда знала, что они снова будут вместе. Она убеждена, что они две половинки одной души и всегда были ими.
– Мне казалось, это больше похоже на родственные души, – бормочет он.
– А в чем разница? – спрашивает она.
Родственные души, хочет он сказать ей, движутся параллельными путями. В первый раз, когда они сошлись, представляли собой гремучую смесь, чемоданчик со взрывчаткой, бомбу психологических травм и бессознательных влечений, готовую взорваться в любой момент. Сейчас они более контролируемы, менее легковоспламеняемы. Он хочет сказать ей, что вторая половинка души ощущается по-другому – это гармония, в которой объединяются ваши мелодии. Но он не утруждает себя объяснениями, потому что уверен, всего этого на самом деле не существует, а вместо этого говорит:
– В квантовой физике есть такая гипотеза… Считается, что существуют триллионы копий Вселенной, ее бесчисленные вариации.
Мюриэль смеется, поднимается и кусает его за ухо:
– Ой, Лиам, – шепчет она. – Какой же ты чудик.
Он не разговаривал с Анной с тех пор, как убежал из театра. Он убеждает себя, что это для ее же блага, что у нее нет желания видеть его после того, что он натворил. Но в действительности он сам не в силах взглянуть на то, что с ней сделало предательство, не в силах вынести того, как изменились ее глаза, в которые он, как когда-то думал, мог бы смотреть вечно.
Большинство людей ничего не сказали о скандальном эпизоде в театре. Может быть, это все было настолько глупо, что им даже неловко упоминать об этом. Даже мать, когда на следующий день он вошел на кухню, только посмотрела на него, поджав губы, и потом не разговаривала с ним целую неделю.
Отец упомянул об этом, но без гнева. Случись такое до того, как он посмотрел спектакль, головомойки было бы не избежать. Проходя мимо Лиама в коридоре по пути в свой домашний кабинет, он снял очки и, потерев переносицу, как делает, когда у него выдается тяжелый рабочий день, сказал:
– Когда-нибудь, Лиам, ты, возможно, решишь сделать что-нибудь тихо, – и, поколебавшись, добавил: – Тебе нужно извиниться перед этой девушкой, даже если ты больше не хочешь с ней встречаться.
