Едва Вторе скрылся подальше, Эделия приступила к своему ритуалу. Она подняла свой чан с медовым варевом и перелила его в пустую огромную банку, на предложение вампира о помощи отвечая однозначным отказом. Она не пролила ни капли мимо. Женщина усадила вампира на стул, после чего, подобно урагану, стала сметать одну банку с полки за другой, щедро высыпая их в чан, который только что опустошила. Стив смотрел и удивлялся, а пик его эмоций пришёлся на момент, когда всю эту кучу ведьма попросту… сожгла. Взяла да высыпала всё в печь. По небольшому помещению тотчас же распространился гадкий горький запах, от которого вампир поморщился. Эделия лишь улыбнулась. Она долго металась из стороны в сторону, словно не ощущая аромата, в то время как Стива он душил настолько, что вскоре тот стал практически задыхаться, до этого даже не вспоминая про такой процесс, как дыхание.
Ведьма перерывала одну свою коробку за другой, пока не нашла небольшой пузырёк. Чёрная маленькая бутылочка. Эделия выхватила руку вампира и разжала её, после чего капнула странной вязкой жидкостью из пузырька ему на ладонь.
— Съешь это, — приказала она.
И Стив не смел ослушаться.
Обряд продолжился.
Самаэль, тем временем, добрался до реки, в которую совсем недавно скинул труп бедного животного. В голове жужжало разом немало мыслей. Думалось и о Пэм с её горе-женихом, о котором больше речей не заходило, и о Тельме с её намерениями, и о грядущей популярности Стива. Вспомнились также письма, отчего сразу возникла мысль, как свой долг может вернуть совет. Самаэлю эта мысль даже понравилась. В совете наверняка знали о письмах и, скорее всего, могли рассказать о них что-то новое.
Вода всегда приводила эмоции Ваторе в порядок. Именно поэтому его выбор в своё время пал на дом у озера, именно поэтому он был сейчас здесь. Если озеро расслабляло, то в случае с рекой Самаэль чувствовал себя частью этого места. Вода неслась куда-то в неизвестном вампиру направлении, ровно как и его жизнь. Она обтачивала камни и сносила с ног невнимательных тварей, а тем, кто относился к ней с должным уважением, упрощала жизнь. Ровно как и Самаэль: мог заставить кого угодно сделать то, что ему надо, умел затыкать рты, мог снести на своём пути что угодно, а хорошо относился лишь к тем, кому хватило ума уважительно с ним обращаться.
У воды почему-то неволей вспоминалось прошлое. Женский романтизм девятнадцатого столетия в виде оборок, кружев, тонких талий, изгибов груди, боа и шляпки. Тогда практически всё, кроме, конечно же, декольте, казалось Самаэлю забавным, сейчас же создаётся впечатление, что это всё было жутко неудобно.
Ваторе тогда под руку вёл барышню у подобной реки, та смеялась, улыбалась, сама что-то пыталась шутить. Почему-то Самаэль показался ей достаточно выгодной партией, чтобы сбежать с ним от родителей и мужчины, которого ей ставили в женихи. Он был старше бедолаги практически втрое, в то время как Ваторе был молод, богат и красив, но о романе почему-то просил умалчивать. Она буквально порхала от счастья, когда он своими холодными губами касался её тёплой шеи. И кричала от ужаса, вдали от всех, когда у той самой реки он же пытался хищно разорвать её на части. Самаэль просто был голоден. Он убил тогда. За письмо. Такого же, какой он сам.
Вспомнилась инквизиция, когда избранных ведьм приходилось охранять от глупых людишек и ещё более глупых низших. Время, когда даже оборотни напомнили о себе, вступая с вампирами в альянс для спасения сжигаемых. Ведьмы были полезны всем, вот только не все это тогда осознавали.
Чем ближе был рассвет, тем глубже в свою память погружался вампир. Практически всю жизнь он пересекался с Уильямом Хиггинсом время от времени, и каждый раз эти встречи избавляли от неприятностей. Если одного преследовали, другой за него мог вступиться. Если один готов был опустить руки, другой не позволял этого сделать. Никто из них не совал нос в жизнь другого, никогда не осуждал и ни за что не винил. Они просто дружили, и дружба эта с веками превратилась в крепкий союз.
Когда первые солнечные лучи собирались выходить из-за гор, Самаэль поспешил обратно к ведьме. К моменту его прихода они со Стивом стояли уже у двери снаружи. Вампиру явно было не по себе, Эделия же была уверена в своих чарах. Стив с ужасом смотрел на небо, понимая, что-либо она ему помогла, либо он тотчас же, с первым лучом, сгорит.
Самаэль, увидев эту картину, смог только замереть. Ему и самому немного страшно стало за Стива. Как бы он не относился к низшим, ему проще было их убивать самостоятельно, нежели смотреть на гибель под солнечными лучами. Ваторе понимал, что это мучительно, но сам боялся даже представить насколько.
Солнце, тем временем, с каждой секундой поднималось всё выше. Когда его самый первый лучик показался из-за гор, Стив в страхе зажмурился. Он готов так был стоять всю свою жизнь, лишь бы не сгореть. Замер и Самаэль. Одна Эделия лишь пошла к пчелиному улею. Без всякой защиты она залезла вовнутрь за сотой, ни одна пчела не осмелилась его тронуть.
