В институте, куда я устроился на временную работу, мне пришлось печатать, теперь уже на электрической пишущей машинке, длинные списки продукции пищевой промышленности с какими-то цифрами и комментариями. Самым распространенными из них были перечни хлебобулочных изделий, из который мне на всю жизнь запомнилось одно экзотическое название — хлеб армянский «Матнакаш». Это я делал по распоряжению непосредственной начальницы. Но был ещё и прямой — педантичный, въедливый мужчина (мои сотрудницы также говорили, что на общих собраниях он очень любит цитировать Ленина), который давал мне печатать официальные письма в разные организации и требовал, чтобы в них не было ни одного исправления. Ко мне он обращался так:
— Товарищ машинист, срочно напечатайте это письмо.
Начальница относилась ко мне хорошо и даже отпускала с работы раньше времени. Что касается других сотрудниц, то они изображали из себя очень милых женщин, но постоянно интриговали против меня. Одна периодически заглядывала в мою работу, когда я выходил из комнаты, и отмечала место, на котором я остановился. Другая разыскала в списке телефонов всей организации мою маму и докладывала ей каждое моё слово, касающееся жены и вообще нашей семейной жизни. Затем пришла молодая незамужняя сотрудница, которая только что отработала вожатой в ведомственном пионерлагере, и её коллеги долго обсуждали количество выпитого ей алкоголя и вожатых, с которыми она занималась любовью. При этом та, что звонила моей маме, замужняя женщина, когда в их комнату заходил сотрудник из другого отдела, кандидат наук, говорила:
— Что за умный мужик! С таким не грех и переспать.
Не успел я приступить к работе, как ко мне пришла молодая сотрудница из другой комнаты и попросила на время канцелярский корректор. Женщины тут же рассказали мне, что она постоянно любезничает с каким-то мужчиной в своей комнате и даже задерживается с ним после окончания рабочего дня. Её же они предупредили, что я женат и у меня двое детей. Конечно, они обогнали реальные события почти на три года, но больше эта девушка ко мне не заходила.
Это было моей первое место продолжительной работы, которое не получило отражения в трудовой книжке, но обогатило меня неоценимым жизненным опытом. По ней я мог представить себя, что меня ждёт впереди в других местах и как надо действовать в тех или иных ситуациях.
Вскоре выяснилось, что беременность моей жены протекает тяжело и она нуждается в присмотре. Ей выдали соответствующую справку, которую я вручил старосте курса (сейчас он доктор исторических наук, написавший множество книг; часть из них я приобрёл для своей библиотеки, не зная кто это). С ним я подружился ещё во время вступительных экзаменов, хотя он на три года старше меня, был у него дома, и даже на 1-ом курсе пригласил к себе на день рождения вместе с четырьмя своими одногруппниками. Дело в том, что я должен был снова ехать на картошку. Справка сыграла свою роль — благодаря ей, я остался в Москве и проработал в этом институте ещё месяц, вплоть до начала занятий в октябре.
О франкофилии и западничестве
Сейчас на телевидении и в сети идут жаркие споры по поводу изучения английского языка, в том числе в спецшколах, мол, это нарушает нашу национальную идентичность, способствует эмиграции специалистов на Запад и т. п.
Скажу по личному опыту. Несмотря на политическую выверенность тогдашней программы по иностранным языкам, обучение во французской спецшколе воспитало во мне франкофильство. Несмотря на то, что прошло полвека, я по-прежнему отдаю предпочтение французской литературе (благо в ней хороших писателей очень много) перед всеми другими западными и читаю книги о Великой французской революции и наполеоновских войнах, а не о Кромвеле и Вашингтоне. Философия постмодернизма, которой я увлечён последние десять лет — это тоже в значительной степени детище французских мыслителей. Во время учебы в институте сказалось моё в целом западничество и связанный с ним снобизм — поначалу история арабских стран и восточных литератур меня не интересовали как малоценные по сравнению с западными, лекции по ним я не слушал и не записывал, перед экзаменом читал учебник и шёл сдавать, благополучно забывая всё на следующий день. Арабский язык я полюбил на 2-ом курсе, английский — только на 4-ом. Но когда через два года их изучения появилась возможность факультативно возобновить занятия французским, я, многое подзабыв (последние два года в интернате мы занимались им по программе обычной школы), взялся за него с пылом и жаром, чтобы восстановить прежний уровень (он вошёл в приложение к моему диплому наряду с другими языками).
В то время ходила байка про трёх подруг, которые поставили целью жизни выйти замуж за иностранцев и добились своего. Одна выучила английский, другая — французский, третья — итальянский. Читали их книги, смотрели фильмы, штудировали их историю. Две девушки из моего класса тоже вышли замуж за иностранцев и уехали за границу. Что касается франкофилии и вообще западничества, то меня привлекают их история и культура, но не более того.
