Из дома между тем доносились крики, стоны и редкие выстрелы — немцы планомерно добивали раненых, как правило — примкнутыми штыками; а у ног Ирины Николаевны полусидел, нелепо подвернув ногу, облокотившись спиной на бревенчатую стену, Наум Иосифович. В его бледном высоком лбу, прямо под так и не снятой хирургической шапочкой, темнело входное пулевое отверстие, тонкая красная струйка неаккуратно стекала вдоль крупного мясистого носа, задевая открытый глаз, и редко, уже истаивая, капала, на вдосталь перепачканный чужой кровью халат. На бревнах, над пробитой головой доктора, на уровне его роста, прилепилась, потихоньку сползая вниз, кроваво-серая мешанина содержимого его умной головы, вынесенная вместе с частью затылочной кости.
Уже, казалось бы, привыкшую к крови и прочим сопутствующим ужасам войны и смертям молодую женщину внезапно замутило. Вид только что с ней общавшегося человека, которого она уважала и за профессиональные качества, и за душевные, сидящего мертвым с разнесенной пулей головой, причем убитого как-то обыденно, совершенно без злости, как люди давят ногой таракана, ее поразил. Пару часов назад съеденный обед мощно выплеснулся изнутри, и она едва успела отвернуться от казненного. Несколько минут ее безжалостно сотрясали рвотные спазмы, раз за разом заставляя конвульсивно опорожнять уже итак совершенно пустой желудок.
Когда она, наконец, успокоилась и обтерла губы рукавом перемазанного чужой кровью халата, ее деликатно потрогал за плечо так и не выстреливший в нее, в последний момент остановленный командирским окриком, немец. Проклятый фашист, как ни в чем не бывало, улыбался и вполне доброжелательно протягивал ей собственную флягу с уже висящей на тонкой цепочке отвинченной крышкой. Не думая о последствиях, Ирина Николаевна оттолкнула вражескую руку, расплескивая воду, села, вздернув колени, возле мертвого тела и своей дурно пахнувшей блевотины и, уткнувшись лицом в ладони, разрыдалась, ожидая выстрела.
— Слышь, танкист! — окликнул Голощапова, бессмысленно и бесполезно ковыряющегося под капотом уже значительное время, какой-то солдатик в стеганой телогрейке, сидевший возле самой кормы. — А бензин ты проверял? Здесь у гансов пара канистр хранится. Полные. Может, долить попробовать?
Голощапов, не кочевряжась на чужой совет, согласился, и невысокий солдатик с тяжелой канистрой в руке спрыгнул на землю. Топливный бак обнаружился примерно там же, где и у советских полуторок, разве что здесь он прятался под верхними бронированными створками капота вместе с высокой горловиной. Слегка расплескиваясь и жадно булькая, содержимое канистры полностью перетекло в положенную ему емкость. Солдатик не выбросил опустошенную канистру, а по-хозяйски отнес на прежнее место. Еще один добровольный помощник, сидящий на водительском месте и периодически запускающий по просьбе Голощапова стартер, снова выжал педаль сцепления и нажал на нужную кнопку. Стартер уже привычно и бессмысленно зажужжал, раскручивая маховик, Голощапов уже чуть было не крикнул помощнику «хватит», как мотор вздрогнул, рявкнул и, благодаря заранее вытянутой ручке подсоса, громко заворчал на повышенных оборотах.
В ответ на донесшиеся из бронетранспортера многочисленные матерные высказывания насчет его знания техники, Голощапов, с лязгом захлопывающий верхние створки капотного люка, примерно в тех же выражениях объяснял критикам, что он, вообще-то, башенный стрелок и радист, а не механик-водитель, и знать досконально все технические неполадки этой проклятой, тем более вражеской, жестянки вовсе не обязан, и пусть, неблагодарные пассажиры еще скажут спасибо, что он баранку крутить умеет и на педали жать в нужной очередности тоже.
Спасибо ему сказать так и не успели. Перебивая взрывы, доносящиеся от шоссе, уже со стороны деревни послышался приближающийся рокот нескольких моторов и лязг гусениц. Внезапно их осветили, сначала одной парой фар, а потом сразу тремя. И раздался громкий требовательный голос. На немецком. Никто из красноармейцев ничего не понял, но один из бойцов, по-прежнему одетый в трофейную шинель и с чужой каской на голове замахал рукой и зачем-то, наверно, с перепугу, закричал:
— Яволь, херр гауптман! Нихт шиссн! Дойчлан зольдатн. Руссиш капитулирен.
