Наверное, он или говорил не то и не так, или немцы рассмотрели видневшиеся над скошенными бортами кроме касок вермахта и русские стальные шлемы, а, может, им еще в деревне рассказали, что один из бронетранспортеров захвачен иванами — это в принципе было уже не важно. Главное, что немцы ему не поверили. И цацкаться у них охоты не было. За поймавшими русских в перекрестье фарами скрывались в темноте два аналогичных «ханомага» и танк. «Четверка». Расстояние было совсем пустяковым, не больше трех десятков метров. 75-мм осколочно-фугасная граната, с трубкой взрывателя, поставленной на осколочное действие, вылетела из короткого ствола башенного орудия и, мигом преодолев пустяковое расстояние, тюкнула в наклонную верхнюю часть борта. Мощный взрыв накрыл листами разорванной отогнутой брони, ударной волной и образовавшимися осколками тесно набившихся в боевое отделение красноармейцев; нескольких даже вышвырнул на землю.
Танк больше не стрелял. Два «ханомага» подъехали к разбитому в хлам собрату, захваченному врагом, и остановились, освещая его фарами и не глуша моторы. Из распахнутых кормовых дверей посыпались стрелки с карабинами наизготовку, но без примкнутых к ним плоских штыков. Оставшиеся в боевых рубках пулеметчики навели на дымящуюся развороченную машину свои прикрытые щитками МГ-34. Не всем русским было суждено мгновенно погибнуть легкой смертью от взрыва, некоторые тела, и в забрызганной кровью и дурно пахнущим содержимым человеческих внутренностей рубке, и за ее пределами, еще подавали признаки жизни. Спрыгнувшие на землю немцы деловито занялись проверкой. Руководил ими обер-фельдфебель Рауль Клоцше. Живых и легкораненых он распорядился поднять и поставить на свету, а бессознательных и просто тяжелых снисходительно разрешил избавить от страданий, но гуманно, пулей, а не штыком либо прикладом.
Уцелели и могли самостоятельно, хотя бы стоять на ногах, лишь четверо; среди них так и не успевший забраться на свое водительское место в бронетранспортер Голощапов и случайно прикрытая телами товарищей от осколков и ударной волны щупленькая Журавская. Черкасов тоже выжил, но был тяжело контужен и лежал без сознания. Наткнувшийся на него молодой белобрысый фашист, рассмотрев большую комиссарскую звезду политсостава на рукаве, с наслаждением выстрелил ему сначала в живот, а потом, не дождавшись от беспамятного комиссара никакой мучительной реакции, с небольшим сожалением, что толстопузый усатый большевик совершенно не страдает, довершил дело пулей в голову. Олег, делая вид, что его шатает, оперся рукой о худенькую Настю и, не поворачивая головы, быстро прошептал ей на ухо:
— Спросят, кто — назовешься штабной машинисткой. Снайперов они не жалуют.
Один из копошащихся в груде полуживых и совсем неживых русских тел солдат вытащил и принес своему командиру уцелевшую Настину самозарядку с оптическим прицелом. Клоцше взял СВТ в руку, провел пальцем, не считая, по ряду свежих неглубоких зарубок на прикладе (десятка полтора смертей) и подошел к четверке пленников.
— Чья ест? — спросил он вполне понятно по-русски. Все молчали.
— Погиб снайпер, — откликнулся Голощапов и кивнул на беспорядочную груду тел в «ханомаге». — Там где-то. Молоденький такой парнишка был. Фамилию даже не знаю. Мы тут все случайно вместе собрались, когда из деревни убегали.
Обер-фельдфебель промолчал и что-то негромко сказал принесшему снайперское оружие солдату. Тот кивнул и принялся обыскивать стоявших пленных, выбрасывая на землю позади себя ремни с подсумками, гранаты и личные вещи из карманов. С довольным видом, распахнув Настину плащ-палатку, он снял с ее телогрейки ремень с двумя широкими кожаными подсумками и протянул, гордясь своей находкой, командиру.
— Ти сказать, снайпер ест мертф? — издевательски улыбнулся Клоцше, отстегнув застежки тяжелых подсумков (в одном лежали два набитых магазина, а во втором один магазин через кожаную перемычку соседствовал с четырьмя полными мосинскими обоймами), и подходя ближе к Олегу. — А фроляйн просто носьит патронен? Русишь шютник? Ильи обманьсчик?
— Рауль? — внезапно спросил осмелевший Голощапов, всмотревшись в показавшееся знакомым лицо под низко надвинутой каской.
— Что? — удивился немец.
— Я говорю, зовут вас как? Рауль?
— Рауль, — кивнул озадаченный обер-фельдфебель. — И что? Ми знакоми ест?
— Было дело, Рауль. В Польше. В 39-м. Поездка в Люблин… Рана твоя как? Уже не беспокоит?
Клоцше передал ремень с застегнутыми подсумками солдату, снял с левого плечевого ремня плоский фонарик и направил широкий луч прямо на зажмурившегося Голощапова. Всмотрелся, хмуря брови:
— Хельге? Ольег?
— Он самый… Слушай, Рауль, будь мужчиной. Не трогай девчонку. Меня, если хочешь, пристрели. А ее не трогай. Она, знаешь кто?
— Кто?
— Жена Иванова. Командира моего. Он тогда броневиком нашим командовал. Помнишь? (Клоцше кивнул, Настя непонимающе зыркала то на Олега, то на непонятного немца).
— Жена твоефо Ифанофа стреляйт дойчлан зольдатн.
