— Ком хиа, — позвал Иванов. Немец приблизился. — Во зин ди камарадн (где товарищи)?
— Их бин алайне (я один), — покачал головой немец.
— Вилст ду либн (жить хочешь)? — спросил капитан.
— Йа, — кивнул немец.
— Бетроген (обманул) — капут, — предупредил Иванов, покачав автоматом, как будто трясущимся от очереди.
Наружу из люка заряжающего выбрался Витя Ершов с наганом, одолженным ему Минько, в одной руке и фонариком в другой и боязливо отравился на осмотр замершего посреди дороги мелкого панцера. Немец не обманул: в тесной броневой коробке больше никого не было. Ершов вернулся и снял с немца ремень с парабеллумом.
— Что будем с ним делать, товарищ капитан? — спросил Ершов, поигрывая револьвером, ненавязчиво намекая, что проще всего — пристрелить.
— Для начала я его расспрошу, — ответил Иванов, — пусть лезет на танк.
Немец быстро понял, что от него хотят, и забрался на надгусеничную полку. Иванов достал палетку с картой и, подсвечивая фонариком, ломаными фразами, дополняя слова жестами, уточнил, где именно они сейчас находятся и где, по сведениям немца, подразделения вермахта и мадьяр. Танкист-ефрейтор знал мало. Или прикидывался таковым. Их танк сломался, и его командир отбыл с попутной крестьянской телегой за помощью. Радист-заряжающий выбыл из строя еще раньше по болезни. А он простой механик-водитель и ничем дальше своего панцера не интересуется. На то офицеры есть. Назвал ничего Иванову не говорящий номер своей моторизованной дивизии и фамилию ее командующего. О планах германского наступления на этом направлении он, естественно, совершенно не осведомлен. Где сейчас проходит линия соприкосновения с русскими — тоже. В общем, совершенно бесполезный разговор получился.
— Ершов, — позвал своего нового заряжающего Иванов, — вернись к танку. Над гусеницами у него канистры закреплены. Вылей одну в башню, а другую на моторное отделение. И возвращайся.
— А поджечь?
— Я из ракетницы подожгу. Действуй.
— А с этим что делать будем, — плотоядно кивнул Ершов на все еще стоящего позади башни немца.
— А что с ним делать? Не с собой же везти. Отпустим. Не стрелять же его. Я ему, как бы, обещал жизнь. Он нам не помеха. Свяжешь по рукам и ногам и оставишь у дороги. Можешь еще рот заткнуть.
— Извините, товарищ капитан, что нарушаю субординацию и спорю с вами в боевой обстановке, но, считаю это не совсем правильным. Сейчас-то нам этот ганс не помеха. Да и потом, думаю, тоже. Но он ведь максимум к утру снова вернется к своим. А там, новый танк получит. Вполне может кого-нибудь из наших советских солдат убить. Тем или иным способом. Неправильно это — его в живых оставлять. С него ведь не возьмешь обещание, больше не воевать. Если бы еще в лагерь военнопленных можно было бы его отправить, тогда — да. Согласен.
— Ишь ты какой, красноармеец Ершов. Сильно наперед думаешь. Прямо не тактик, а стратег. Как в той сказке, где одна «мудрая» девица дофантазировалась до того, что, еще толком не познакомившись с парнем, уже мысленно хоронила рожденного от него ребенка и по этой причине ревела. Ладно, если ты хочешь, чтобы этот конкретный немец больше против Красной Армии не воевал — просто покалечь его. Прострели ему, скажем, колено. И всех делов. Действуй. Но сперва займись танком. Хотя… Если думать по твоему методу, то он и одноногий может быть причиной смерти кого-нибудь из наших. Скажем, в инструкторы пойдет, других учить. Или, поступив на какую-нибудь работу, где его хорошо сгибающаяся нога не обязательна, даст возможность призвать в солдаты до него там работавшего ганса, а уже тот, в свою очередь, убьет красноармейца. Нет, Ершов. Не мучайся дурью от таких тяжких раздумий. Просто свяжи его и все. Не мелочись. Мы сегодня, в том числе и с твоим участием, столько фашистов накромсали — этот один погоды не сделает. Действуй. Мы ж не звери. Не фашисты какие-нибудь.
Ершов, перед тем, как обстоятельно облить танк бензином, быстро обыскал его, прихватив моток электрического кабеля из ящика со всякой дребеденью и какую-то тряпку. Иванов согнал немца на землю и велел Гурину сдать на десять метров назад. Пока Ершов крепко стягивал руки и ноги положенного в двадцати метрах от дороги лицом в землю немца и затыкал ему кляпом из тошнотворной промасленной тряпки рот, капитан метким выстрелом из ракетницы поджег подготовленный к аутодафе панцер.
Объехав по перепаханному полю бодро и ярко занявшийся костер, тридцатьчетверка вернулась на проселок и уверенно поползла дальше. Дорога втянулась в небольшой, если верить карте, лес. При выезде из него до Иванова, по-прежнему стоящего в башне, донесся невнятный гул. Коля сбавил газ и медленно перебирающий траками танк выбрался на открытое пространство. Через сотню метров проселок впадал в дорогу, по которой опять же на восток тянулась плотно сбитая вражеская колонна. Луна успела подняться повыше, и видимость теперь была относительно достаточная. Даже без бинокля отчетливо просматривались впряженные цугом упряжки лошадей, влекущих закрепленные на передках пушки и запряженные парами четырехкопытной тягловой силы груженые фургоны.
