— Так и я сдаваться не предлагаю, — упрямо продолжал отстаивать свое мнение Францев. — Я предлагаю вовремя отступить перед превосходящими силами противника и соединиться с нашими. Приказ, который нам зачитывали вчера, «держать шоссе и населенный пункт Мордойморду (или как он там называется?) до последнего патрона и человека», считаю в нынешней ситуации утратившим смысл. Тем более, как я прекрасно помню, в том приказе говорилось и о скором подходе сюда наших «основных сил». И где они? Ау-у! Они там в штабах чего-то намудрили, нахреновертили, а нам теперь своими задницами расхлебывай.
— Слушай, Францев, я пообещал, что никого неволить не буду, — я свое обещание сдержу. Но разлагать остальных бойцов — не позволю. Не хочешь здесь оставаться — вылазь к едреней фене из транспортера, не занимай место. Кто еще с Францевым согласен — прошу следом. Да поживее.
— А чего это вы меня гоните? А? Давайте остальных бойцов спросим, кто за то, чтобы без боя на юго-восток ехать?
— Францев, не доводи до греха, — полез в кобуру за наганом Черкасов, его винтовка осталась прислоненной к выгнутому борту.
— А пугать меня не надо, я пуганный, — первым вскинул короткий трофейный автомат привставший красноармеец. — Убери руку от револьвера, комиссар. Мне бы не хотелось тебя убивать. Ты мужик правильный. Но и мне жить не мешай. Хлопцы, еще раз спрашиваю, кто за то, чтобы не пехом, а на транспорте до своих ехать?
— Слышь, ты, абрек с автоматом, — повернулся назад в открытой водительской рубке Голощапов, — а ты это транспортное средство вести сможешь?
— А что?
— А то. Что тебе бы меня в первую очередь спросить не мешало. Я своего командира не брошу. И полностью согласен с комиссаром. И чего ты на меня автомат наводишь, гнида полоумная? Убить хочешь? Ну, давай, сам потом на мое место ся…
Отдаленную какофонию выстрелов в покинутой деревне гулко перебил близкий солидный голос башенного орудия выехавшей на боевую позицию тридцатьчетверки. Еще и еще. Германская колонна озарилась вспышками удачных попаданий. Отвлекшегося на мгновение Францева мигом обезоружили, надавали тумаков (комиссар не вмешивался), отобрали гранаты и грубо вышвырнули через борт на землю — иди, голуба, пехом. Обозленный внезапной переменой расклада «голуба» от недостатка ума и волнения не унялся и совсем уже зря, начал громко орать, что раз к нему так подло отнеслись, те, кого он ошибочно считал своими боевыми товарищами — он сдастся немцам и всех заложит.
— Товарищи, — негромко сказал Черкасов, — кто там к борту ближе, приказываю: пристрелите этого предателя-недоноска, пока он действительно к немцам не побежал.
Почти залпом бахнули яркими в темноте вспышками несколько винтовок. Жалости к вполне достойно воевавшему эти два дня бойцу, но сейчас поднявшему оружие на комиссара, а потом и вообще пообещавшему всех продать немцам, большинство красноармейцев не испытывало. Недавние заслуги полностью стерлись глупой бездумной выходкой. Расстрелянный с нескольких метров Францев упал, но был еще жив: он корчился на земле, норовя приподняться, и жалобно причитал. Теперь осужденный товарищами на смерть невнятно оправдывался, хрипя пробитыми легкими, что его не так поняли, что ни к каким немцам он вовсе не собирался. Он хочет жить, он любит Родину и партию, а особенно товарища Сталина и его здесь представителя комиссара Черкасова. Пусть его перевяжут и возьмут обратно в транспортер, а он, как выздоровеет, будет по-прежнему воевать до Победы. Точку поставила Настя, выстрелив ему в голову. Больше не из ненависти к потенциальному перебежчику, а чтобы прекратить его действующие на нервы, клокочущие кровавой пеной громкие причитания, вполне могущие приманить сюда фашистов своим русским языком. В первом залпе она не участвовала. Больше никто покидать «ханомаг» желания не изъявил, или побоялся; качать права — тоже. Черкасов приказал Голощапову ехать потихоньку следом за Ивановым, но ближе, чем на сто метров к танку не приближаться.
Не получилось. Тихонько бормочущий на холостых оборотах двигатель полугусеничного «немца» при трогании с места внезапно чихнул и замолк. Голощапов несколько раз попробовал его реанимировать электростартером — тот с германской исполнительностью крутил, но мотор не подхватывал. Нецензурно чертыхаясь сквозь зубы, Олег раздвинул тесно сидящих позади притихших от нехороших предчувствий красноармейцев и полез наружу, попросив присоединиться к нему кого-нибудь с фонариком. Под распахнутым верхним двустворчатым люком капота фонарик осветил ненамного отличающиеся от советского БА-10 внутренности бронетранспортера. Вот только Голощапов хоть и научился довольно сносно водить подобную машину, с ее нутром и могущими в нем возникнуть неполадками знаком был гораздо хуже. Что здесь не так и где искать поломку он не соображал. Совершенно.
