«Ох, немцы и войск стягивают, идут и идут», — подумал капитан и решил в этот раз атаковать без предварительной стрельбы — снарядов оставалось, мягко говоря, не густо. И тяжелый танк не спеша пополз наперерез колонне. Немцы, как и их давешний одинокий гусеничный собрат, совершенно не беспокоились при его появлении, считая, что с этого направления могут выползти лишь панцеры вермахта. И зря.
Советский танк, повернув пушку назад, медленно подъехал к перекрестку, видя, что он не останавливается, и, посчитав это обычным хамством возомнивших о своем привилегированном положении танкистов, к ним навстречу спрыгнул с подводы какой-то ганс и стал на пути, гневно размахивая руками. Иванов скрылся в башню, захлопнув за собой люк, и Гурин резко добавил газ, рывком бросив тяжелую машину на плотно забитую врагами дорогу и сворачивая налево. Приземистая и широкая гусеничная машина, не открывая огня, пошла жадно подминать под себя, разбивать или (кому везло) всего лишь сталкивать в бок запрудившие асфальтированное шоссе артиллерию и обозы.
Что происходит позади, несмотря на раздавшееся перепуганное лошадиное ржание, людские вопли, хруст, скрежет и рев форсированного дизеля не сразу поняли передние немцы, и тридцатьчетверка успела изрядно «пережевать» своими гусеницами и подмять тяжеленным корпусом немало военной техники вермахта, от полевых и противотанковых пушек до патронных двуколок, походных кухонь и подвод с боеприпасами, снаряжением и провиантом. Изрядно доставалось и несчастному конскому составу; люди, большей частью, успевали спастись бегством.
Позади разогнавшегося танка, как после асфальтового катка, оставалась широкая примятая полоса искореженных перемешанных разновысоких обломков, местами залитых черной, в основном, лошадиной, кровью. Весть о русском нападении, наконец, обогнала безжалостно громящую колонну тридцатьчетверку. Ездовые, сталкиваясь с соседями, бешено нахлестывали многоконные упряжки, заранее спеша убраться с полотна дороги и спастись от неодолимого русского чудовища; им помогали товарищи, тянувшие лошадей в сторону под уздцы, бьющие руками и карабинами по хвостатым круглым крупам и подталкивающие пушки. Но убраться с дороги успевали отнюдь не все, и очередные, часто покинутые возницами, фургоны, пушки и орудийные передки покорно ложились, превращаясь в бесполезный хлам, под неумолимо наваливающуюся на них разогнавшуюся больше чем 30-тонную бронированную машину.
Немцев охватила паника. Толком никто ничего не понимал. Сколько русских? Откуда взялись, можно сказать, в тылу обозов вермахта? О сопротивлении если кто и думал, то не имел к этому средств. Бросать по одной гранате, знали, что бесполезно, готовить связки — не успевали. А если кто и мог дать хоть какой-нибудь маломальский отпор, например расчеты легких пехотных и противотанковых пушек, то они не успевали сняться с передков и перевестись в боевое положение, как или были раздавлены, или бешеный враг уже проломился, сея непоправимые разрушения, мимо.
Когда один расторопный унтер-офицер, не попавший со своим противотанковым орудием под неумолимый русский каток, заставил свой не разбежавшийся расчет закатить легкую пушечку обратно на дорогу, и уже готовился выстрелить иванам в корму — прилетевшая первой от недремлющего Минько осколочная граната, хоть и разорвалась, не долетев более десяти метров, отбила у него всякую возможность продолжать неравный поединок.
И вот дорога впереди неожиданно опустела. Лишь по обе стороны от шоссе, застревая в грязи, с трудом отползали, понукаемые кнутами лошадиные упряжки. Иванов велел Гурину больше не отвлекаться, на обочину не съезжать и двигаться строго по асфальту. У него подспудно появилось чувство, что удача не может длиться вечно. Две в одиночку разгромленные на большом протяжении в хлам фашистские колонны — не нужно переусердствовать, полагаясь на свою полную неуязвимость. Пора и о скромности вспомнить. Оставить немцев и для остальной Красной Армии. Не в одиночку же им Будапешт брать? Так, глядишь, и пупок от перенапряжения развяжется.
Они проехали еще пару километров по удобному асфальтированному шоссе, ведущему, судя по компасу, на юго-восток и Иванов, что-то впереди не увидев, а, скорее, почувствовав или даже предположив, приказал резко съехать вправо и, не останавливаясь, двигаться на юг прямо по бездорожью. Интуиция его не подвела и на этот раз. По обе стороны от дороги, на расстоянии в полкилометра успела развернуться к торжественной встрече с ним батарея 105-мм легких полевых гаубиц. Встреча не состоялась. Встречаемая сторона постыдно, но не испытывая совершенно никаких угрызений совести, сбежала, вынудив сторону встречающую вместо того, чтобы двигаться по шоссе навстречу русским, прождать на месте бесполезной засады еще довольно длительное время.
