Шли долго, поднявшееся в зенит сентябрьское солнце ощутимо припекало через шинели, пленные, особенно женщины, устали. Хотелось пить. Шагающие рядом венгры, не хотели понимать просьб и жалоб русских. Когда одна из девушек-связисток в изнеможении сбросила с натертых плеч тяжелые, связанные попарно брезентовые мешки с медикаментами и присела прямо на них, шагающий следом немолодой седоусый гонвед сперва кричал ей что-то грозное, грубо тянул за ворот шинели вверх, а потом вообще снял с плеча винтовку и передернул затвор. Ближайший пленный санитар, нагруженный не меньше девушки, повернулся и, непонятно для венгра лопоча на русском, неуклюже затрусил к ним. Санитар чем-то походил на гонведа: такой же седоусый и немолодой дядька. Он всего лишь хотел по доброте душевной помочь ослабевшей девушке и взвалить часть ее утомительной поклажи на себя. Не успел. Венгр зачем-то, то ли от вредности характера, то ли еще по какой другой причине (может, ни разу еще никого убивать не пришлось, а так хотелось или, наоборот, вспомнил прошлую войну) приставил взведенный манлихер к плечу и выстрелил — русский санитар упал — пуля метко вошла ему чуть левее середины груди, пробив сердце. Девушка-связистка завизжала, прижав грязные кулачки к побледевшим щекам; а невозмутимый седоусый гонвед, снова передернув затвор, выбросил на дорогу блеснувшую золотистой латунью горячую гильзу и, загнав новый патрон в ствол, повернул дуло в ее сторону, что-то хрипло скомандовав.
Вместо того чтобы встать и послушно взвалить брезентовую поклажу обратно себе через плечи, девушка просто зажмурилась, правда, визжать прекратила. Почуявший возбуждающее удовольствие от первого убийства венгр почти в упор, не целясь, выстрелил ей прямо в сморщившееся от напряженного зажмуривания, со вчерашнего дня неумытое лицо. Мертвое тело с маленьким входным отверстием во лбу и раздробленной затылочной костью, тряпичной марионеткой упало навзничь и даже не дергалось. На выстрелы подбежал взбешенный венгерский врач, что-то спросил у гонведа и, не обращая внимания на снова заряженную винтовку, рьяно принялся хлестать его по быстро покрасневшим морщинистым щекам обеими ладошками. Подоспевший к месту кровавого происшествия сержант не очень вежливо оттащил офицера-врача от своего солдата и учинил быстрое разбирательство.
Результатом разбирательства стало взваливание на провинившегося гонведа всей медицинской поклажи, переносимой до этого обоими застреленными пленными. Венгерский врач догнал ушедших вперед русских и пошел рядом с Ириной Николаевной, он продолжал возмущаться и, как показалось Бабенко, своим бурчанием извинялся перед ней, в которой он признал коллегу, за подлеца-солдата.
Примерно в полдень подошли к раздавшемуся по обе стороны от проселка лесу. Немного углубились под кроны деревьев и устроили привал. Довольно долгий. На уцелевшей при авианалете полевой кухне еще на марше начали кипятить воду и варить мясо, а, остановившись, добавили овощей с картофелем и приготовили довольно густой и перченый суп. Венгерский врач, получивший под свое начало русских пленных, спасибо ему, озаботился их кормежкой. Так как своих котелков у них не осталось, а подобрать на месте воздушного расстрела имущество убитых никто не озаботился, пришлось по очереди хлебать из белых эмалированных медицинских лотков, оказавшихся в одном из переносимых брезентовых мешков. Хлеб им тоже выделили, правда, меньше, чем солдатам, но и на том спасибо. В довольно непривычном, щедро сдобренным острым красным перцем, густом супе попадались даже куски разваренного мяса.
Поели, но привал все никак не заканчивался. То ли их и посылали в этот лес, то ли ждали еще чего-то. Кучно сидевшие в одном месте под деревьями пленные, ловя момент, стали дремать. Взбодрили их громкие, визгливые голоса, перемежаемые смехом. Напротив стояли и что-то явно веселое обсуждали больше десятка, судя по петлицам и лучшему обмундированию, офицеров. К офицерам подошел врач и стал, судя по тону, спорить, на него командно повысили голос и он, раздосадовано махнув рукой и продолжая недовольно бурчать, ушел. Ирине Николаевне показалось, что офицеры их сейчас рассматривают и оценивают, с кобелиной точки зрения, исключительно, как женщин. Она не ошиблась — господа европейские культурные офицеры распределяли между собой неполноценных и диких русских баб и девок.
Смазливый чернявый офицер с тоненькими ухоженными усиками первым галантно протянул руку пухлощекой светловолосой красавице-медсестре Зине. Сидевшая на траве девушка испуганно отпрянула назад, но на помощь смазливому подошел его товарищ. Вдвоем они подхватили медсестру под руки, резко вздернули на ноги и, пересмеиваясь, потащили упирающуюся девушку за собой. Третий офицер смачно ляснул Зину по вызывающе обтянутому приталенной шинелькой испуганно оттопыренному заду и пошел следом. Девушка жалостливо голосила, но упираться перестала.
