Майор, командующий батальоном, быстро переговорив с крестьянином, срочно созвал к себе офицеров. Солдаты и плетущиеся в конце колонны пленные в это время устроили очередной привал, тесно рассевшись по краю дороги. Отдыхали недолго — скоро всех подняли и направили в разные стороны. Одна рота солдат двинулась быстрым шагом прямо по вспаханному на зиму полю налево, вторая — направо, а третья, с которой остался командир батальона, противотанковая артиллерия и обоз, неспешно продолжила путь по проселку.
Дорога узкой змейкой вильнула между невысоких пологих холмов, и остаток батальона снова разделился: обоз и медики, включая пленных, расположились на поросшем кустарником и редкими деревьями склоне; станкОвые пулеметы сняли с подвод и в разобранном виде вместе с коробками патронов понесли на вершину левого холма; а пешие солдаты и артиллерийские упряжки медленно последовали дальше и скрылись за поворотом.
Под руководством венгерского врача развернулся прикрытый сверху близкими кронами деревьев медпункт. Поставили даже операционную палатку и начали кипятить воду. Гонведы явно готовились к бою и к поступлению раненых. И бой начался. Где-то впереди вразнобой бахнули одна за другой пушки, длинно и разноголосо зачастили с нескольких направлений пулеметы, добавили трескотни винтовки и карабины. Что происходит там за холмами пленные не понимали, но надеялись, молясь, кто Богу, кто Красной Армии, что этих гадов вскорости разобьют и отомстят за всё.
Раненые всё не поступали, сведения о ходе боя — тоже. В напряженном ожидании бродили и сидели и венгерские обозники с медиками, и русские пленные. Разноголосица выстрелов и хлопки разрывов то ли снарядов, то ли ручных гранат, то затихали, то разгорались с новой силой, временами меняя направление и дальность. Прибежал запыхавшийся гонвед с винтовкой в руке, переговорил с врачом и, забрав с собой всех русских санитаров, погнал их впереди себя через холм.
А бой все не заканчивался. Принесли первых раненых. Венгерский врач самолично осмотрел каждого, двух велел на первое время перевязать, а одного, с пулей в кровоточащем бедре, решил спешно оперировать. На сортировке и перевязке врач оставил Ирину Николаевну, вызвавшую у него заслуженное уважение, и пленных женщин. Правда, опасаясь вполне справедливой мести, приказал двум гонведам внимательно и настырно следить за всеми действиями русских и, если что, безжалостно пресекать. Но не убивать и не ранить. Пока гонведам пресекать было нечего: среди первых поступивших раненных не было ни одного ненавистного пленницам офицерского лица из числа насильников.
Тридцатьчетверка Иванова отстала от колонны мотострелков и в гордом одиночестве без малейшего зазрения совести портила широкими траками иноземное дорожное покрытие. Склоняясь к маловероятности повстречать на своем пути фашистскую бронетехнику, капитан приказал зарядить зафиксированную в походном положении на оба стопора башню осколочным выстрелом (хотя, конечно, совершать марш со снарядом в стволе по уставу и не полагалось). На всякий случай, мало ли, кого по дороге встретят, все-таки идут-то они в одиночку по вражеской территории. Сам он, для лучшего обзора, привычно выглядывал из открытого люка, прикрываясь по грудь его круглой крышкой. Насколько хватало видимости, ни встречного, ни попутного транспорта не было, ни своего, ни вражеского; шоссе, как вымерло. Расслабляющее однообразие дороги прервал шум в наушниках. Радиостанция работала на прием и была настроена на бригадную волну. Иванов прислушался, но из-за помех сразу не разобрал смысл сообщения. Через пару минут он прослушал его повтор и выматерился. В эфир с призывом о помощи ко всем, кто его слышит, вышел радист из его родной 36-й бригады. Их автомобильную колонну на хуторе без названия, расположенном в полукилометре южнее высоты в квадрате (координаты указывались), окружили и атаковали венгры. Пехота при артиллерийской поддержке. Числом не меньше батальона.
