По три, по четыре насильника достались на долю каждой. Худенькую Настю потащили глубже в лес двое мужчин и молоденький паренек, примерно ее ровесник. Девушка не кричала, шла с ними послушно, но когда те потеряли бдительность, вырвалась и попробовала улизнуть в кусты. Не сумела. Ее легко догнали, больно отхлестали по щекам и грубо, обрывая пуговицы, сорвали одежду. Только сегодня выступившие из казарм на фронт венгры издевательски кривили свои европейские носы на ее несколько дней не менянное пропотелое нижнее белье, на фасон самолично пошитых из солдатских кальсон трусов и лифчика. Упирающуюся Настю, щедро добавляя оплеух и выкручивая худенькие руки, офицеры разложили на ее собственной плащпалатке и вполне умело, явно, не в первый раз, по очереди изнасиловали. Слегка пострадал лишь решивший ее слюняво поцеловать юнец — Настя исхитрилась до крови цапнуть его острыми мелкими зубками за прикрытую черной щеточкой усов губу. Заверещавший юнец (тю, а меня за что?) приподнялся и двумя злобными ударами костлявого кулачка расшатал ей (спасибо, что не выбил) передний зуб и в кровь разбил губы, а потом быстро удовлетворил свою преступную похоть, больше не рискуя приближать к русской бешеной сучке холеное лицо.
Закончилось все довольно быстро. Поднялся над дикой славянкой, застегивая брюки, последний культурный европейский поддонок и прямо сапогом подшвырнул к заплаканной и окровавленной голой девушке ее одежду. Продолжая почти беззвучно подвывать от боли и позора, Настя оделась, успокаивая свое сознание мыслями, как бы здорово она эту троицу расстреляла. Не сразу насмерть. Сперва отстрелила бы им ту мерзость, которой они ее так болезненно разрывали, потом по пуле в локти, потом — по коленям, еще парочку — в живот. И на этом все. Не добивать. Пускай мучаются, сволочи, не теряя сознания, и дохнут очень-очень медленно, умоляя своего католического Бога о скорой смерти.
Другим трем офицерам приглянулась не самая молодая, но красивая своим строгим лицом и женственным пропорциональным телом Ирина Николаевна. Она, замужняя мать двоих сыновей, не кричала и не сопротивлялась, считая это совершенно бесполезным и уговаривая себя, что возмездие этих подлых мразей еще настигнет. Каждого. С каменным отрешенным лицом она остановилась на небольшой прогалине, где ей велели; сама, как на медосмотре, отринув стеснение перед чужими мужчинами, разделась догола, аккуратно складывая одежду в стопку; легла на собственную шинель; расслабилась и плотно смежила веки. Лица своих насильников она запомнила хорошо и больше их разглядывать не желала, особенно пыхтящие над ней. Не считая нужным испытывать лишнюю боль, Ирина Николаевна послушно потным грубым лапам раздвигала стройные точеные бедра, приподнимала колени и, разве что, не двигала тазом навстречу. Когда ее слюнявили смрадные прокуренные рты, покалывая усами, она, в отличие от Насти, не кусалась, а лишь сжимала покрепче красиво очерченные полные губы, но отворачивать лицо, чтобы не нарваться на оплеуху, даже не пыталась.
После того, как с нее поднялся последний по ее счету насильник, Ирина Николаевна открыла глаза и начала вставать, но над ней уже расстегивал брюки позже присоединившийся еще один охотник до ее ладного женственного тела. Неважно. Трое, четверо. Какая теперь разница? И она, не дожидаясь команды, снова послушно и отстраненно опустилась на липкую от своего собственного пота, несмотря на прохладную погоду, и от вылившихся из нее мерзких семяизвержений шинель.
Вдоволь насытившись подневольными женскими телами, офицеры спокойно возвращали пленниц обратно под крыло к доктору и даже галантно, по их мнению, строили им глазки на прощание. Последней привели измочаленную заплаканную Зину. Ее довольно пышная в интересных мужчинам местах фигура и лучащееся славянской красотой личико под густыми светло-русыми волосами привлекли пятерых.
Когда все удовлетворившие свою похоть насильники исчезли, к пострадавшим подошел доктор. Он что-то непонятное бухтел, извиняющимся тоном, но его никто не слушал. Не помог. Не остановил сволочей. Потом доктор излишне громко орал на подчиненных ему венгерских санитаров, и через время те принесли женщинам два ведра теплой воды, кусок хозяйственного мыла и немного белых тряпиц. Женщины поняли и, уже никого не стесняясь, снова разделись и принялись мыться, не углубляясь в этот раз в лес. Охраняющие их солдаты плотоядно облизывались, глядя на призывно белеющие своими женственными формами тела, но сами, категорически предупрежденные врачом-венгром, повторить скотство господ офицеров не отваживались. Пленные дядьки-санитары на время водных гигиенических процедур землячек деликатно отвернулись, в глубине души радуясь, что сами они мужчины.
