Помирать раньше времени Никитину не хотелось, но для большей пользы дела он приказал выпустить оставшиеся полдесятка снарядов не по атакующим его противникам, а по все продолжающим ползти вверх по холму. Расстояние стало большим и пятью выстрелами им удалось остановить только два танка. Больше сражаться с вражеской броней было совершенно нечем — теперь было не стыдно и отступить. Сержант приказал двигаться задним ходом до посадки, подставляя германским пушкам более толстый лоб, но они не успели. Совсем чуть-чуть не успели. Один из немецких бронебойных снарядов разнес к чертям собачьим левый ленивец и гусеницу. Все. Приехали.
Никитин внимательно осмотрелся вокруг через панорамный перископ. Остальные члены экипажа тоже припали каждый к своему смотровому прибору. В лоб наползали широкой подковой не прекращающие огонь панцеры, а сзади приближалась бегом осмелевшая пехота, сопровождавшая еще недавно две подбитые «четверки». Вылезать наружу смысла не было: к посадке и хутору отступить не дадут — посекут пулями или подавят гусеницами по дороге. Оставалось или поднимать белый флаг и руки в надежде на милость победителей или сидеть, запершись внутри, и ждать чуда или подхода своих. Никитин переговорил с экипажем — общее мнение было, что в плен их не возьмут, уж больно много они за этот бой клятой немчуры накрошили и техники уничтожили. Такое разве простят? Еще и, вполне вероятно, помучают напоследок, чтобы сами о смерти молили.
И решили они стоять, вернее, сидеть, до последнего. Не по приказу командира, а по собственному твердому убеждению. Никитин велел наводчику развернуть башню и открыть по приближающейся сзади пехоте огонь из спаренного пулемета.
— А-а-а, командир, все равно когда-нибудь помирать! — заявил Жердяев и, откинув над собой крышку люка, полез наверх к турельному ДШК, игнорируя вялый запрет Никитина.
В два пулемета (один, к тому же, крупнокалиберный) танкисты быстро погасили наступательный пыл немецкой пехоты и заставили ее залечь. Но длинная, взахлеб, очередь стрелка-радиста из подползающего сзади-сбоку танка прошлась поперек, одетой в черный замасленный комбинезон, виднеющейся снаружи фигуры заряжающего, прикрытого броневой крышкой лишь со спины. Умолкнувший ДШК застыл на турели; а мертвый стрелок-радист, истекая кровью из нескольких пулевых ран, грузным мешком свалился вниз, в боевое отделение, на рассыпанные в беспорядке не выброшенные им наружу еще теплые стреляные снарядные гильзы.
Никитин соскочил вниз на вращающийся башенный полик к распростертому Жердяеву и быстро убедился в его наступившей окончательной смерти. Самому лезть к зенитному пулемету, чтобы расстрелять еще нескольких гансов и погибнуть в следующий явно короткий промежуток времени он не захотел. Не то, чтобы сержант боялся смерти, — он просто не считал такой размен целесообразным и предпочел наглухо задраиться в своей броневой, не доступной немцам коробке, и ждать до последнего. Вскрыть их фашисты не смогут — только лишь подорвать или сжечь. А там, глядишь, и, вполне вероятно, помощь подоспеет, все-таки, с каждой минутой гусеницы наших танков лязгают траками все ближе и ближе… А как иначе, если обещали?
Помощь не приползла, а прилетела. Не очень значительная — всего лишь два штурмовика, но и она навела достаточного шороху на уже подбирающиеся почти к самому хутору панцеры. Снизившиеся «илы» в один заход освободились от 50-кг бомб во всех своих бомбоотсеках и ушли на вираж. После того, как среди наступающих немецких танков выросли и опали, оставив после себя взметенную в воздух пыль и дым, смертоносные кусты разрывов, один танк загорелся, а еще два получили повреждения ходовой части и на время обездвижили. Быстро вернувшиеся штурмовики со второго захода дали по залпу всеми своими эрэсами — еще один танк пыхнул ярким пламенем, а второй распустил свою гусеницу, не доехав до начала хутора каких-то двести метров.
Противопоставить самолетам немцы могли только ручные пулеметы пехоты, совершенно безвредные для светло-голубых бронированных брюх «летающих танков». «Ханомаги» со станковыми МГ и несколькими автоматическими 20-мм зенитками остались, опасаясь грозного и не пробиваемого русского монстра, дальше в поле и метко отражать воздушный налет на панцеры были совершенно не состоянии.
Третий заход штурмовиков — заработали крыльевые пушки — две пары огненных строчек пунктирами прошлись по фашистским порядкам, норовя продырявить относительно тонкие крыши башен и моторных отделений — еще один танк вермахта остановился, так и не добравшись до вожделенного хутора. Четвертый и пятый заходы, пулеметами винтовочного калибра, пришлись по пехоте, подбирающейся к раненной тридцатьчетверке — немцы залегли.
