Рапортфюрер подзывает к себе капо Ван-Лозена и предлагает ему разобраться с подростком. Все старые узники понимают, что это значит. Ван-Лозен — палач доброволец…
Еще раз проводится вечерняя поверка, все сходится, и мы идем в свои бараки. Пожилой поляк жалуется:
— Устал как собака. Эти стойки на плацу — не для моего возраста. Жаль парнишку. Должно быть, видел золотые сны…
После войны, в конце пятидесятых годов, я обнаружил в одной книжке о концлагере весьма любопытный эпизод. Автор пространных мемуаров подробно рассказывал о том, как руководители лагерного подполья организовали смотр своих сил. Выглядело это в высшей степени живописно.
Вожаки подпольной организации стояли в центре плаца, а перед ними одна за другой дефилировали конспиративные пятерки. Не хватало только знамен и оркестра…
Я отложил книжку в сторону. Я начал сомневаться в знании автором законов конспирации и его причастности к лагерному Сопротивлению. Ведь пятерки для того и создавались, чтобы уберечь всю организацию в целом на тот случай, если один из ее членов попадет в лапы гестапо. Именно поэтому члены каждой пятерки знали в лицо только друг друга, а связь с одним — лишь одним! — представителем руководства осуществлял вожак пятерки. Вот почему смотр, описанный в книжке,
Но вернее всего такого парада вообще не было. Это я утверждаю, исходя из собственного опыта.
В действительности все обстояло гораздо проще. Лагерное Сопротивление обходилось без парадов и смотров, без собраний и протоколов. Поручения тому или иному участнику подпольной борьбы у нас в Гузене передавались от имени Интернационального комитета через связных. Одним из таких связных был Шимон Черкавский, с которым я, как правило, встречался без свидетелей, с глазу на глаз.
Интернациональный комитет всячески избегал многолюдных сборищ, поскольку это могло привлечь внимание эсэсовцев и навести их на мысль о том, что в лагере существует какая-то организация. Кстати, и сам комитет за всю историю Гузена собирался в полном составе всего два раза. Первое совещание было проведено после отбоя в ревире где-то в начале 1944 года Я узнал о нем от Шимона, да и то только потому, что мне поручили перевести на русский язык лагерный гимн «Нас всех ждет отчий дом»…
А вот второе совещание Интернационального комитета проходило, можно сказать, у меня на глазах. Однажды вечером осенью сорок четвертого года, как всегда немногословный, Шимон сказал мне:
— Пойдем со мной…
Он привел меня туда, где на аппельплац выходила улочка, проложенная между пятым и шестым бараками, и добавил:
— Постоишь тут и понаблюдаешь за лагерными воротами. Если увидишь, что в лагерь вошел кто-либо из блокфюреров, то пулей лети ко мне. Я буду там… — и он рукой показал на небольшую площадку перед приземистым зданием, в котором размещалась дезинфекционная камера. Затем, поймав мой недоумевающий взгляд, улыбнулся и сказал: —Это недолго! Всего каких-нибудь двадцать — тридцать минут.
занял свой пост, а когда чуть позже оглянулся, то увидел, что на площадке тесным кольцом стоит десятка полтора заключенных. Они оживленно что-то обсуждали. К моему великому удивлению, среди собравшихся я узнал многих из тех, с кем дружил или хотя бы часто встречался. Тут были майор Бурков и майор Голубев из барака военнопленных, поляки Станислав Ногай и Чеслав Ленский, испанцы Хозе Ривада и Антонио Фарера, чех Раймонд Хабрына и француз Мишель Пассард. Остальных я не знал, да и разглядывать было некогда. Надо было следить за воротами…
В тот же вечер я спросил у Шимека:
— Что это было? Интернациональный комитет?
— Вполне возможно, — улыбнулся Шимек. — Хотя я и сам толком не знаю…
Во второй половине 1944 года, когда лагерный режим несколько поослаб, во многих бараках начали, как грибы после дождя, стихийно возникать подпольные группы и группки. Узники объединялись чаще всего на основе общности политических, национальных, земляческих или клерикальных интересов. Не остались в стороне от этого стихийного движения и русские. В Гузене были созданы по крайней мере три группы, каждая из которых объединяла 12–15 советских граждан. Одну из них возглавлял Иван Керн, другую — Николай Дубов, третью — Василий Кумичев. Все трое были сравнительно молоды: им было около тридцати лет или чуть больше. Керн называл себя полковником советской разведки, Дубов — ученым-историком из Ленинграда, а Василий Кумичев — врачом.
Однажды все трое собрались на совет и пригласили в качестве третейских судей меня и Бориса. Спорили они долго и яростно. Каждый из них был согласен на слияние его группы с другими, но требовал, чтобы общее руководство после слияния было доверено только ему. Каждый мечтал вернуться на Родину в ореоле вожака лагерного Сопротивления…
