Поляки нерешительно топтались на месте. Они явно ждали подвоха и оглядывались по сторонам.
— Бегите! — повторил банщик. — Вас ждут в восемнадцатом блоке!..
…Перед утренней поверкой в лагерную канцелярию пожаловал рапортфюрер. Он попросил учетные карточки умерших за ночь, а потом отобрал две и отложил в сторону. Надо было доложить лагерфюреру, что его приказ выполнен.
А в это самое время на плацу среди заключенных восемнадцатого барака стояли те, кого самодовольный господин Киллерманн считал покойниками. Правда, отныне они носили другие имена, фамилии и номера. Это были имена, фамилии и номера двух заключенных, умерших минувшей ночью в дизентерийном бараке…
Много разных историй из жизни концлагеря сохранилось в моей памяти. Среди них есть героические и трагические, веселые и печальные, а порою даже смешные. Но чаще других я вспоминаю два эпизода. На первый взгляд они ничем не связаны между собой. Но это толь ко на первый взгляд…
Я никогда не забуду ту февральскую ночь. В тревожных лучах прожекторов вяло кружили крупные хлопья сырого снега, за лагерной стеной то стрекотали пулеметные очереди, то резко щелкали одиночные выстрелы В злобном лае заливались овчарки, напавшие на чей-то след. Время от времени в воздухе повисал густой бас сирены. И тогда мне казалось, что наш лагерь заблудился в ночном тумане.
А утром все мы, узники Гузена, поняли, что минувшей ночью произошло нечто необычное. Что-то из ряду вон выходящее вмешалось в четкий механизм фабрики смерти, нарушило его ритмичный ход, поселило смятение в стане наших палачей.
Об этом лучше всяких слов говорили многочисленные пулеметы, появившиеся на всех углах и перекрестках рабочей зоны, усиленные наряды охраны, добавочные патрули в окрестностях лагеря и, наконец, десятки автомобилей и мотоциклов, сновавших во всех направлениях.
В полдень, когда узники, работавшие в каменоломне, выстроились в очередь перед котлами с баландой, многие из них уже знали, что ночью был совершен невиданный доселе по своему размаху и мужеству побег. Бежали семьсот тридцать смертников, содержавшихся под усиленной охраной в двадцатом бараке главного лагеря.
Сейчас, когда известны имена некоторых уцелевших участников побега, легенда о нем приобрела реальные очертания, стала историческим фактом. Но и тогда, когда мы пользовались лишь обрывками сведений, а остальное дополняли фантазией, эта легенда была большой силой: она помогала нам жить, верить и бороться.
Что же произошло в февральскую ночь в блоке смерти? Так называли в Маутхаузене двадцатый блок. Он был отгорожен от остальных бараков каменной стеной и одной своей стороной примыкал к внешней ограде лагеря. Два ряда колючей проволоки, по которой был пропущен ток высокого напряжения, пулеметные вышки на углах и автоматчики, расположенные друг от друга на расстоянии 25–35 метров, делали побег из барака невозможным.
В двадцатом блоке сидели те, кто с минуты на минуту ждал исполнения смертного приговора, те, кого рейхсфюрер СС и гестапо Гиммлер назвал врагами № 1.
Это были смелые и умные люди, вожаки французского Сопротивления, руководители югославских партизанских отрядов, немецкие подпольщики-коммунисты, английские и американские разведчики. Но больше всего в двадцатом блоке было русских: офицеров и политработников Советской Армии. Это они были инициаторами и вдохновителями бессмертного подвига семисот отважных. Именно из их числа выдвинулся вожак побега — полковник советских ВВС.
…Это произошло в субботу. После вечерней поверки в двадцатом бараке началась генеральная уборка. Смертники вытаскивали во двор длинные столы и колченогие табуретки, гремели ведрами и тазами. Вскоре весь участок, расположенный между бараком и колючей проволокой, был заполнен столами, табуретками, порцелановыми мисками и другой утварью.
Пулеметчик, дежуривший на вышке, с интересом наблюдал за суматохой, царившей внизу. Заключенные старательно мыли мебель и посуду. Между ними как бес суетился небольшой человечек с ленточкой на рукаве.
Он не скупился на тумаки и на чем свет стоит крыл «русских свиней», «французских недоносков» и «югославских ублюдков».
Пулеметчику не было дела до того, что уборкой, вопреки всем правилам, руководил писарь барака. Ни он, ни автоматчики, стоявшие внизу, ни о чем не догадывались. Единственный, кто чувствовал беду, был староста барака. Но он лежал, связанный по рукам и ногам, в дальнем углу барака и задыхался от ярости и страха. Заключенные не стали убивать старосту.
— Не будем марать руки. Его все равно прикончат эсэсовцы…
Автоматчику, стоявшему против барака смертников, надоела царившая на маленьком дворике суета. Он опустил взгляд и увидел монету в двадцать пфеннигов, каким-то чудом закатившуюся на дорожку для часовых. Скуки ради автоматчик начал подталкивать монету носком ботинка.
Невинное развлечение эсэсовца прервал громкий свист. Эсэсовец удивленно поднял голову и в тот же момент пошатнулся от сильного удара в лицо. За первым ударом последовал второй, третий, четвертый…
