— Заткнись, — говорит Зайдлер. — И слушай…
А спустя десять минут от главных ворот по всему лагерю несется:
— Капо и старосты — на аппельплац!
Когда капо и старосты выстраиваются на лагерной площади, Мартин Геркен дает команду:
— Полицейские! Очистить плац!
Плац тут же пустеет. Любители лагерных новостей, примчавшиеся сюда вслед за капо и старостами, с той же скоростью мчатся назад, в свои бараки. В след за ними, размахивая плетями, устремляются лагерполицаи.
Мартин медленно идет вдоль первой шеренги, потом решительно вскидывает вверх седую голову и говорит:
— Дельце предстоит не из приятных. Поэтому политические и баптисты могут быть свободны…
Люди с красными и фиолетовыми треугольниками на груди медленно покидают строй и тяжело уходят к баракам. Их не так уж много: всего восемь человек. А шестьдесят с лишним уголовников остаются в строю. Шестьдесят с лишним убийц и громил, насильников и бандитов. И не каких-нибудь завалящих, а самой высокой квалификации.
А коль так, то Геркену, тому самому Геркену, который первый применил американский «рэкет» в Германии, нечего стесняться.
— Плохо дело, парни, — простуженно басит он. Зайдлер и компания все чаще перекладывают на наши плечи свою работу. Конечно, их понять нетрудно. Война всех понемногу учит. Рано или поздно…
— Да ты не тяни, — бросает из задней шеренги обветренный мордастый уголовник. — Говори, в чем дело?
Мартин на секунду останавливает свой колючий взгляд на говорящем и, когда тот смолкает, продолжает:
— Вот так лучше, Хачи! А дело серьезное. Сейчас в бункере сидят два поляка. Что они натворили, я не знаю. Это их дело. А наше дело — помочь им отправиться на тот свет. Так распорядился Зайдлер. Я помню, в прежние времена на такие дела находилось охотников. А вот сейчас…
Уголовники понимающе переглядываются. Они уже догадались, о чем идет речь. Обычно заключенных, переданных из бункера в руки «добровольцев», сначала ведут в лагерную баню. Там их избивают до полусмерти, а потом, сломив и физически, и морально, гонят на колючую проволоку, по которой пропущен ток. Все это проделывается глубокой ночью, а утром составляется акт, что заключенный номер такой-то покончил жизнь самоубийством. И если подходить формально, то СС здесь ни при чем. Мало ли что происходит в лагере ночью…
Речь лагерного старосты не вызывает у его слушателей особого воодушевления. Одни уголовники недовольно хмурятся, другие — деланно зевают, третьи — нервно покусывают губы. А еще минуту назад они были настроены весьма весело: шутили, подталкивали друг друга локтями и передразнивали старого Мартина.
Конечно, почти каждый из них еще год-два назад мог выполнить распоряжение начальника лагеря не раздумывая. Но сейчас, когда война подходит к концу…
— Поляков, — продолжает Мартин, — выведут на плац в час ночи. К этому времени тот, кто возьмется за дело, должен быть у главных ворот. Его будут сопровождать шестеро лагерполицаев… — Лагерный староста делает шаг назад и громко спрашивает: — Желающие есть?
Строй молчит.
Мартин повторяет свой вопрос. И снова над аппельплацем воцаряется тишина. Отчетливо слышно, как вдали стучит подкованными сапогами по асфальту смена караула, как в собачьем питомнике скулит заскучавший пес.
— Хорошо! — с угрозой произносит Мартин. — Значит, желающих нет? Тогда попробуем вот так… Хачи!
— Здесь! — отвечает обветренный уголовник, только что перебивавший речь старосты.
— Может быть, ты возьмешься за это дело, Хачи? — басит Мартин. — В свое время на каменоломне…
— Не могу! — говорит Хачи. — Я спешу в ревир. У меня болят зубы…
— Значит, зубы, — с усмешкой резюмирует Мартин. Потом круто поворачивает голову и спрашивает: — Ну а ты, Заремба? Насколько я помню, ты никогда не отказывался…
Заремба, грузный и неуклюжий поляк, обер-капо каменоломни, в растерянности. Под его низким лбом происходит напряженная работа. Что придумать? Наконец он облегченно вздыхает и говорит:
— Мне некогда. Я иду в лагерный бордель. Моя очередь — у меня талон…
— Ясно! — подчеркивает Мартин. — Ну а ты, Рихард?
Рихард — маленький и элегантный педераст — ста роста пятого барака. Он находчивее многих своих «коллег». И он вежливо отвечает:
— К сожалению, не могу. Этой ночью я провожу в своем бараке контроль на вшивость. Я бы с удовольствием, но блокфюрер…
— Понятно! — уже рокочет кипящий от гнева Мартин. — У одного — зубы, у другого — бордель, у треть его — вши. У остальных, надеюсь, будет понос, ревматизм, блохи, посылка от любимой мамы или что-нибудь еще… — Мартин смолкает. Потом резко рубит воздух ладонью и объявляет: — Тогда будем тянуть жребии. Все без исключения! И никаких отговорок!
Мартин машет кому-то рукой. От второго барака, где размещается лагерная канцелярия, отделяется человек с непокрытой головой. Это один из младших писарей. В руках он держит свою черную бескозырку.
— Я предвидел эту волынку, — самодовольно объявляет Мартин. — И я заранее позаботился…
Человек с непокрытой головой останавливается рядом с лагерным старостой. Мартин делает приглашающий жест:
— Подходите! Только не все сразу…
