Так прервалась моя связь с русским подпольем. А пятерка, созданная мною, не распалась. Она превратилась в семерку. Помимо Бориса, Виктора, летчика Алексея и других в нее в апреле сорок пятого вошли обрусевший поляк-сибиряк Альфонс и шестнадцатилетний подросток Сашка из двадцать четвертого блока.
Всемером мы вырвались из оцепления, которое сразу после освобождения выставила вокруг лагеря польская подпольная организация «Акция войскова». Всемером, пугая своей полосатой формой бегущих на запад гитлеровских вояк, мы шли навстречу Красной Армии. Всемером захватили и удерживали два дня железнодорожную станцию Кеффермаркт. Всемером перешли линию фронта у небольшого городка Цветль…
Но все это было потом. До освобождения лагеря оставались еще долгие месяцы…
— Иди скорей к Шимеку! Он срочно хочет видеть тебя…
Я отставил в сторону кружку с кофе, сунул в карман недоеденную пайку хлеба и выбежал из барака. Если Шимек, нарушая обычные правила, зовет меня к себе, значит, произошло что-то очень важное.
Дело было вечером, после работы. Шел апрельский дождь. Он, как младенец, плясал по лужам и пускал пузыри. И, наверное, поэтому у меня было праздничное, весеннее настроение…
Впрочем, для хорошего настроения была еще одна не менее веская причина. Сегодня от Бориса я узнал, что советские войска и войска союзников вот-вот соединятся. Между ними осталась лишь узенькая полоска Германии, удерживаемая гитлеровцами.
Однако Черкавский был настроен далеко не радостно. Он хмуро взглянул на меня и сказал:
— Можно было бы и побыстрее.
— А я и так…
— Ладно! — нетерпеливо перебил Шимек. — Дело не в этом.
Лагеркомендант штурмбаннфюрер СС Фриц Зайдлер в ярости мечется по своему кабинету. Он уже опрокинул несколько стульев, и они, как бы сдавшись в плен, покорно подняли свои изогнутые лапы.
— Это безобразие! Это черт знает что! — кричит лагерфюрер.
На стульях, стоящих вдоль стен кабинета, сидит вся лагерная верхушка. Тут и заместитель Зайдлера — Бек, и рапортфюрер Киллерманн, и арбейтенфюрер Хмелевский, и многие другие.
— Подумать только! — продолжает лагерфюрер. — А что, если об этой истории узнают там?.. — Зайдлер тычет пальцем в потолок, а все его подчиненные как по команде опускают головы вниз. Да, хотя война, судя по всему, идет к концу, эсэсовцами все еще владеет страх перед всемогущим шефом СС и гестапо. — Кто их задержал? — не понижая тона, спрашивает Зайдлер. — Кто?
— Я, господин штурмбаннфюрер!
Со стула, стоящего у дверей, растерянно поднимается молодой и краснощекий обершарфюрер. Он виновато моргает глазами. Он никак не поймет, к чему клонит начальство.
— Расскажите мне все подробнее, — уже спокойнее говорит лагерфюрер. — Наш милый Киллерманн до того перепугался, что лепетал как ребенок. И я, откровенно говоря, так и не понял…
Краснощекий обершарфюрер наконец-то разобрался в ситуации. Он бодро щелкает каблуками и рапортует:
— В двадцать ноль пять в лагерь возвращались два поляка, два чертежника, остававшиеся на сверхурочные работы в баубюро. Я, следуя инструкции о внезапных обысках, задержал их и обнаружил у них самодельную карту, на которой было нанесено…
— Дальше я знаю, — говорит Зайдлер. — Карту я видел. Так вот, господа. По данным имперского радио, наши войска успешно отражают атаки противника в районе Магдебурга. А на карте, обнаруженной у чертежников, расположение войск совсем другое. Магдебург якобы уже захвачен американцами…
Рассуждения лагерфюрера прерывает удивленный голос Киллерманна:
— Значит, кто-то из заключенных слушает не наше радио! Это же скандал!..
— Вы открыли Америку, мой милый, — злорадно говорит Зайдлер. — Но жаль, что так поздно. А запоздалой проницательности грош цена!..
Наступает неловкая пауза. Потом Зайдлер продолжает:
— Конечно, можно назначить официальное расследование с привлечением к этому делу СД. Но в таком случае все подробности станут известны в Берлине. И нас не погладят по головке за то, что заключенные получили доступ к источнику вражеской пропаганды. Поляки сознались в том, что они подделали ключ к конторке вольнонаемного мастера и пользовались приемником, принадлежащим этому растяпе. Впрочем, и мы недалеко ушли от него. Поэтому мастера мы понизим в должности, приемнику него изымем, а поляков… я предпочитаю решить вопрос на месте и уладить дело в неофициальном порядке. Вы свободны, господа!
Грохочут раздвигаемые стулья, скрипят по паркету сапоги. Участники оперативного совещания расходятся. Зайдлер остается один. Он нажимает кнопку звонка, и в дверях появляется дежурный унтер-офицер.
— Староста лагеря здесь? — спрашивает Зайдлер.
— Так точно, господин штурмбаннфюрер!
— Пусть войдет!..
В кабинет лагерфюрера сквозь узкую щель в дверях, оставленную ушедшим унтер-офицером, кое-как протискивается новый староста Мартин Геркен, сменивший попавшего в опалу Карла Рорбахера. Это еще крепкий старик с багровым лицом и маленькими цепкими глазками.
Ты что, не можешь дверь шире отворить? — спрашивает Зайдлер.
— Могу. Но зачем беспокоить вас? Дверь может за скрипеть.
